Допредставлялась

С воспитательницами мы разобрались быстро. Легенда пошла как по маслу, и нам поверили. Повздыхали, побурчали, да и всё на этом. Ну, ещё сказали быть аккуратнее в следующий раз, а то мало ли. Дверь за нянечками закрылась, и я устало выдохнула: два дня подряд фонтанировать магическими выбросами было тяжело — я же не Том с его прорвой силы. — Ты как? Том смотрел на меня с беспокойством, слегка поджав губы. В глазах застыло выражение вины и лёгкое недоумение, словно он не понимает, как реагировать на происходящее. Я снова тяжело вздохнула. — Устала. Говорить не хотелось. Хотелось спать. И немного поесть, хотя, казалось бы, только час назад ели. Кровать манила к себе, и я легла, свернувшись клубочком. Том тихо подошёл, замялся на секунду и сел рядом. Я удивлённо приподняла бровь. Том хмуро глянул в ответ. — Погладишь меня по волосам? Теперь брови Тома удивленно поползли вверх. Я усмехнулась и скорчила милую просительную рожицу. Риддл медленно кивнул, уселся поудобнее и ожидающе уставился на меня. Пришлось менять позу и ползти к его коленкам, чтобы ему было комфортнее меня гладить. Первое движение рукой по волосам сквозило неуверенностью, второе — неловкостью. Дальше пошло увереннее, и Том перестал так сильно стесняться. Глаза начали слипаться, и я медленно провалилась в сон. *** Такое обилие событий за два дня сбивало Тома с толка. Появление ещё одного мага в приюте, точнее, ведьмы, которая впоследствии стала его сестрой, информация, что он такой не один, и где-то существуют целые школы чародейства и волшебства… Знание, что его отец — жалкий маггл, который кинул его беременную мать. Всё это требовало тщательного обдумывания, но вчера ночью слишком сильно хотелось спать, чтобы разобрать ситуацию по полочкам. Сестра слегка завозилась, рвано вздохнула и вновь затихла. Как же вообще так вышло, что он согласился стать её братом? Обычно Том не доверял людям. Тем более так быстро, но Эмми… Эмми была такой открытой и искренней в своих словах. Том соврёт, если скажет, что её слова вначале не вызвали всплеска ярости. Было дело. Одна мысль о том, что кто-то посчитает его достойным жалости, раздражала до трясущихся рук. Том нервно сжал кулаки. Послышался тихий стон Эмми — он всё ещё гладил её по волосам и, видимо, больно дёрнул пару локонов. Том расслабился, легонько помассировав место, откуда тянулись светлые пряди. Причинять боль сестре не хотелось. Когда Эмми пришла к нему в комнату ночью, вся трясущаяся, впускать её не хотелось, но что-то внутри шептало, что это будет правильное решение. А интуиции своей Том привык доверять. Слова Эмми о семье отозвались глухой болью внутри. Том старался не врать себе хотя бы в этом: иметь человека, которому можно безоговорочно доверять, было бы как минимум полезно. Как максимум приятно. Когда она уверенно начала рассказывать о своём предложении, Том был немного очарован её мечтой. То, как она хотела иметь его в качестве брата крайне смущало, и пусть Том шипел на нее не хуже змеи, где-то глубоко внутри знал, что согласится. Вывести Эмми на эмоции оказалось плёвым делом — два слова, и она вспыхивает, как спичка. Горит в своей ярости немного, а потом берёт себя в руки и отвечает тем же. Том тихо хмыкает себе под нос. Говорить про отца было запрещённым приёмом, и теперь уже им пытаются манипулировать. Что ж, узнать про отца хотелось, и он идёт на уступки. Спрашивает про условия, стараясь держать лицо и не дать понять, что он почти на всё согласен. Эмми ляпает про клятву, и у Тома всё застывает под рёбрами. Страх сворачивается маленькой змейкой где-то в желудке, кусает внутренности, пускает яд внутривенно. Он даже к обещаниям относится настороженно, нутром чуя, что не стоит разбрасываться словами. Клятва на крови и магии звучит как приговор. Обычно жизнь после такого делится на «до» и «после». Тому страшно, но вселенная шепчет на ухо, вторит интуиции, велит соглашаться. Словно то, что происходит — воля этого мира. Том прекрасно слышит, ощущает кожей движение шестерёнок судьбы, чувствует этот груз будущего решения, что могильной плитой давит к полу. Тому нечем дышать, он чувствует, как воздух сгущается, тяжелеет, оседает пылью на внутренней поверхности лёгких. На его лице не отражается ничего, и он задаёт вопрос: зачем ей всё это, и почему именно он. Ответ слышится только на один из них. Том словно бродит в темноте, тычется в стены, как слепой котёнок, которого путеводной нитью ведут лишь подвывания судьбы. Глаза Эмми сияют надеждой. Они как маяк. И Том идёт на свет, веря кому-то настолько сильно в первый раз. Магия во время клятвы искрит во все стороны, и Том, кажется, слышит чей-то смех. Глаза начинают слезиться, а руки дрожать от напряжения, но на душе — полный штиль. Том ощущает всепоглощающее спокойствие и впервые в жизни верит в счастливое будущее. Светопредставление вокруг них наконец заканчивается, и Эмми облегчённо улыбается, смущённо называет его братом и быстро сбегает. Том желает ей спокойной ночи в ответ и тоже называет сестрой. Эмми вспыхивает незамутнённым счастьем. Том чувствует, как оковы судьбы медленно рассыпаются прахом на его запястьях. Том чувствует пьянящую свободу. Утром в столовой её нет. Том понимает, что сестра, скорее всего, проспала. Мысль вызывает лёгкую улыбку без всякого раздражения, как будто она делает так всю жизнь. Эмми влетает в дверь на всех парах, когда Том уже поел. Она быстро забирает свою порцию и шарит глазами по помещению в его поисках. Том подкрадывается со спины и аккуратно спрашивает, кого она ищет. Эмми вздрагивает и поворачивается с испуганным лицом. В её глазах мелькает узнавание, и Том ехидно улыбается в ответ. Желание поесть вместе вызывает вопросы, которые Том не стесняется озвучить. На это он получает лишь закатывание глаз. А потом Эмми тянет его за рубашку. Том застывает. Его редко трогают: дети потому, что боятся, а воспитатели не видят смысла. Эмми треплет его по волосам и слегка задевает щёку, а после опускает руку. Тому хочется продлить этот контакт, хочется почувствовать это семейное тепло подольше. Он, словно зачарованный, тянется за рукой. Эмми удивлённо моргает, и Том за секунду приходит в себя, снова притворяясь холодной и неприступной глыбой льда. Они обсуждают изменения во внешности, и от их схожести на сердце радостно. Тому действительно хочется, чтобы по ним было видно, что у них общая кровь. В комнате Эмми начинает вводную лекцию, рассказывая про особенности своего дара. Том чувствует себя слегка обманутым, но быстро успокаивается. В конце концов, лёгкий флёр судьбы он всегда чувствует где-то на подкорке сознания. Не ему об этом говорить. Скептицизм не исчезает полностью, но становится гораздо менее сильным. А потом Эмми говорит про его отца, и боль рассекает сердце. Гнев, из-за того, что его бросили, застилает глаза. В груди пышет жаром, и Том не хочет верить Эмми. Магия реагирует на разрушительное желание владельца и начинает бесноваться: кружит предметы по комнате, подчиняет себе окружающих, давит весом неподъёмных гор. Том тонет в этой ярости, захлёбывается сам, и тянет Эмми за собой. Она шепчет, что он сейчас её убьёт. Том смотрит ей прямо в глаза, пытаясь передать весь свой безумный хоровод мыслей одним этим взглядом. Из глаз напротив исчезает всякая осмысленность, и Тому до ужаса страшно, что он сломал её. Магия Эмми золотая и мягкая, не чета его агрессивной холодной стуже. Том на секунду теряет связь с реальностью, а когда приходит в себя, слышит, что Эмми зовёт его проснуться, говорит что-то про беспорядок и воспитателей. Мозг пронзает осознанием, что Эмми сейчас чуть не умерла, и судорожный шёпот срывается быстрее, чем он успевает подумать. От воспитателей они отмазываются легко, а после Эмми устало просит его, человека который чуть её не убил, погладить свои волосы. Конечно, Том соглашается. Эмми доверчиво жмётся, смешно тыкается носом ему в живот, а после и вовсе засыпает. Счастье мягким коконом обволакивает Тома, и он про себя думает, что если его сестру кто-то обидит, он убьёт этого человека. Чего бы ему это ни стоило.