Попытка ревности

Как живется вам с простою Женщиною? Без божеств? Государыню с престола Свергши (с оного сошед).

Антон возвращается в Москву еще утром, но с Арсением не пересекается в их общей тайной квартире: у того, судя по словам, фотосессия. А Антону скоро ехать на баскетбол, и он, не увидевшись с Арсением и перекинувшись с ним парой коротких сообщений, отправляется туда. Можно даже считать, что отпуск в какой-то другой форме продолжается. Он проводит время в приятной атмосфере, получая удовольствие от происходящего, и ему даже кажется, что здесь легче дышится. Не то чтобы отпуск на Бали как-то его выматывает. Скорее, он как трудоголик скучает по рабочему процессу. И по Арсению — уже как любящий человек. Они не видятся долгое для них время, но Антон не может сказать, что это как-то влияет на его восприятие их отношений. Достаточно же этих отпусков было, есть и будет, потому что ни грамма свободы нет в этой стране. С другой стороны, свободу не дают, а берут, и все зависит исключительно от личностных качеств человека, потому что он будет свободен хотя бы за закрытыми дверьми в любом случае, если захочет. Домой (к ним, а не куда-то еще) он возвращается под ночь. В такси он привычно листает ленту, для проформы скипает истории знакомых, просматривает чаты (рабочие открывать сложно, даже несмотря на трудоголизм), в которых не отмечается уведомлением диалог с Арсением, одним глазом (другой уже закрывается, потому что отпуск не щадит никого) пробегается по твиттеру, точнее, по той части твиттера, которая ему выпадает. Кажется, это единственная социальная сеть, где он может не бояться случайно что-нибудь «не то» репостнуть или лайкнуть. Впрочем, там оказывается достаточно интересного — сыщики (извините, девочки-малолетки, которые каждый концерт обописиваются от каждого из них; странно, что они замужние и многие — с детьми) находят какие-то параллели в постах Арсения и его друга по театру. Антон не углубляется в его театральных друзей, к тому же, Арсений и сам последние три недели ничего такого не рассказывает ему, по-партизански молча. Но внутри неприятно тянет, потому что он привык — именно привык! — получать подобное для себя и про себя от Арсения, который из-за своей прекрасной ебанцы вкладывает смысл даже в фотографии и подписи к ним. Особенно в хештеги. Да и этот друг по театру, которого Антон видел исключительно в постах Арсения, оказывается, отвечает на эти «приколы», выкладывая истории, которые быстро удаляет. Действительно сыщики. Интересно, они там по очереди дежурят на их страницах или проверяют мобильник на наличие уведомлений каждую минуту? Это ж заебаться можно, если на всех потенциально важных личностей ставить уведомления во всех социальных сетях. Он поднимается на их шестой этаж, вталкивает ключ в замочную скважину, но он не идет, потому что изнутри вставлен такой же, из Арсовой связки. Но он выбивает его собственным, привычно вздыхая, что придется поднимать, и отпирает дверь. В коридоре темно как в гробу. И тихо — тоже как в гробу. Ботинки Арсения убраны на полку для обуви. Разуваясь, Антон прислушивается — ничего. Но судя по льющемуся из дальней комнаты свету, Арсений дома. Странно, что не встречает его, и Антон непонимающе-недовольно хмурит брови, продолжая думать про этого друга по театру и их «общение» постами. Ему это не нравится. Когда он снимает свою огромную дутую куртку и тотчас отправляет ее в шкаф, Антон сразу же идет на свет — в гостиную. В кухне темно, в спальне — тоже, и только в гостиной светло. Арсений, сидя на диване и со сложным лицом увлекаясь мобильником, курит посреди комнаты, несмотря на свои невероятно чувствительные к дыму глаза. — Привет, — отзывается сразу Антон, вздыхает довольно и в одежде валится на их любимый плед, устраиваясь поближе и пуская свою ладонь по чужой теплой руке, как змеей. — Я соскучился. Арсений убирает телефон, кладя его экраном вниз на свободную часть дивана, сигарету тушит о стенку вычурной пепельницы, стоящей на деревянной вставке на подлокотнике, и глядит на Антона. Глядит своими голубыми-морскими глазами с бесконечной глубиной на него. Они достаточно вместе, чтобы общаться взглядами, но, во-первых, Антона это после трехнедельного отпуска не удовлетворяет, а во-вторых, напрягает. Он вообще-то скучал, а Арсений как будто бы нет — и постил своего этого Шульгина, который отвечал ему в историях. — Привет. — Арсений улыбается глазами, но как-то не так, как обычно. — Ты не рад? Мы так долго не виделись, я думал, мы с тоб... — Рад, — спешит перебить Арсений, но на прикосновения не отвечает и задумчиво губы облизывает, как будто хочет заговорить, но не знает, каким образом. — Арсений, что-то случилось? — Шаст, ничего у меня не случилось. — И в этом обычном предложении столько претензии, что оно наливается ярко-красной агрессией. — Да, я же всего лишь наслаждался твоими с Ирой фотографиями. Мы так не договаривались, если ты вдруг забыл. — О чем ты вообще? Мы ничего и не постили. По крайней мере, я. — Вы — да. — Арсений руку его отнимает от себя, укладывая на диван, и собирает собственные на груди: защищается. — Что, надо было у всех телефоны отобрать? — А что, надо было так агрессивно показывать всем, что вы там между этими фотографиями делаете?! Я все понимаю, но после нашего перехода... После смены канала, кажется, мы обсуждали, что мне неприятно и видеть я такое не хочу. — Звучишь хреново, — хмыкает Антон, отворачивающийся к шкафам. — Как ревнивая жена. — Пошел ты. — Арсений встает — такого отношения к себе он терпеть не намерен, но Антон перехватывает его за руку и поднимается тоже. — Так со мной нельзя, ты этого еще не понял? Я прекрасно понимаю, в каких реалиях мы живем, и отлично вижу, как люди за слова, за мысли оказываются если не заключенными, то изгоями. Но ваши эти «отчеты», — он рисует в воздухе кавычки пальцами, выдернув руку из хватки, — заходят слишком далеко для меня. Всегда можно поступать по совести, Шастун. Только ты почему-то считаешь, что мне приятно наблюдать ее в твоих шмотках. Это, в первую очередь, мерзко, а во вторую... А во вторую, ты нарушаешь то, что мы обсудили и закрепили. — Как будто бы ты здесь скучал в одиночестве, моралист хренов. — Что, прости? — Успевший отвернуться Арсений возвращает взор к нему и претензионно приподнимает одну бровь, красиво изгибая ее под самые мягкие отросшие прядки волос на лбу. — А ты не знаешь? — Нет, не знаю. — Очень хорошо. — Антон поджимает губы, садясь обратно, и смиряется с тем, что Арсений может отказаться с ним говорить. — Постой, получается, тебе можно уезжать на три недели в отпуск, там устраивать эту показуху, шмотки ей свои давать, а я не могу общаться с человеком, с которым играю в одном спектакле? Так, верно? — Уж я с Ирой фотографий не выкладываю и не общаюсь фразочками в историях. — Да, обжиматься и давать шмотки — другое. Тебе-то можно, а я должен был запереться в квартире и оплакивать ваши истории? Еще чего! Может, тебя еще прямо с ней поснимать? Ты не стесняйся, давай, почему же нет? А то вдруг без твоей рубашки на ней все подумают, что мы вместе! Как-нибудь поцеловаться придется, так ты и сосаться побежишь? Мерзко. Надеюсь, ты эти свои тряпки там и выбросил. — Арсений расхаживает по комнате широкими, тяжелыми шагами, словно отбивая ритм, а Антон молча пялится в одну точку на ковре, и не хватает только эшафота для полной картины «Осуждение самоосужденного». — Что, может, свадебку сыграешь, а то вдруг все будут думать, что ты у нас неправильный, не гетеро, м? Давай, почему нет! — Прекрати уже. Сам не лучше. — Я с Сашей не обжимаюсь под камеру и шмотки свои ему не даю. — Интересно, почему же ты не можешь? — Антон ухмыляется, поймав его взгляд. Укусить побольнее, поглубже, чтобы до кости, до взрыва крови, до брызг на стенах. — Меня позвали развлечься, пока ты отвечал мне раз в сутки и светился в историях с Ирой, и я виноват, что пошел с Сашей отдохнуть, пообщаться? Ты ничего не путаешь, Антон? Ты себя слышал вообще? Сам бесишься с постов, как ребенок, а в глазу собственном и бревна не увидел! Не нравится что-то? Не устраивает? Извини, по-другому не будет. — Арсений кажется сверхуверенным. — Если ты ждешь, что, пока ты развлекаешься, в том числе и с ней, я буду Аленушкой на камне, то тебя здесь никто не держит, ясно? Я не позволю с собой так общаться и сразу тебе об этом говорил. — Мне уйти? — Иди, снимешь заодно отчет о том, какие шмотки ей следует надеть завтра утром. — Арсений выходит из гостиной, хлопает по выключателю с оглушительным звуком и запирается, наверное, в спальне: ограничивает зоны. Антон сидит в полной темноте. Только изредка он освещается блеском фар в окнах, наполовину зашторенных. Нет сил даже подняться с дивана, потому что не такой встречи после долгого расставания он ждал. Наверное, он хочет как в фильмах — с объятиями до скрипа, с ужином на двоих. Но чтобы иметь то, что есть у героев в фильмах, надо быть как герой в фильме, а не как обычный Антон Шастун, который не видит ничего страшного в этих отчетах, не понимает психов Арсения и бесится с того, что тот общается с коллегой. Даже это слово триггерит безумно. Коллега. Это вообще не его инициатива была. Рубашка и рубашка, что, у Антона их мало? Он даже не помнит, Ира ее увезла или он. Делали же так прежде, и Арсения особенно это не пекло — молчал и, наверное, игнорировал, уверенный и доверяющий. Но сам-то и в крестике, и без трусов — как пишут некоторые попавшиеся на глаза фанаты и фанатки, «заигрывает» с этим Сашей. Это под категорию вынужденных действий не попадает ни под каким углом, и Антон бесится — он-то во благо их скрытых отношений жертвует, считай, своим отпуском и деньги тратит немалые на то, чтобы Ира ехала с их компанией, а Арсений психует, как будто не понимает. Веских причин на это никаких. Антон, несмотря на общую вымотанность долгим днем, сидит в тишине и темноте еще минут двадцать. Ему хочется запустить окольцованную ладонь в кудри, но и их нет — только осветленный ежик. Он чешет себя по нему, переносицу трет, заебавшийся вусмерть, и слушает. То ли себя, то ли звуки квартиры (Арсений, видно, не делает ничего, потому что даже пол не скрипит). Уезжать он не хочет принципиально, хотя ему есть куда. Тем более, Арсений всегда позер при их ссорах. Хлопнуть дверью, послать, уехать в Петербург внезапно — это про него. А Антон наоборот — он молчит, кивает, терпит, внутренне бесится и терпит, хотя у него намного меньше предъяв для Арсения. Может, потому что он больше похуист, а может, потому что Арсению не за что предъявлять. Зажмурившись, Антон закрывает лицо руками — он заебался невероятно, хотя только приехал из отпуска. Может, отпуск — это вовсе не отпуск, а так, ширма?

***

Дверь приоткрывается, предательски скрипя. Как сердце. Надо смазать. Петли или сердце?

***

Арсений знает: Антон не уйдет. И еще Арсений знает, что не собирается выносить этого более. Да, взрослый мужчина, да, с головой на плечах, но совесть тоже нужно иметь, а границы — тщательно расставлять. Жаль, что Антон не умеет это делать на том уровне, на каком должен известный комик. Меньше было бы проблем. И все же от нежелания менять жизнь. И он действительно не понимает, Антону наплевать на его чувства в такие моменты или он просто не способен на решительные действия, которые бы четко разграничили личную жизнь и отчеты для государства, лезущего через замочные скважины и форточки в квартиры, и доносчиков? Им нельзя «выйти из шкафа», нельзя поехать вместе в открытый отпуск, нельзя снимать какие-либо видео в их общей квартире, палиться в тех редких поездках, например, к маме Антона, но при этом Антон просто обязан думать про его чувства и не выкидывать коленца, посчитав, что весь их разговор забылся напрочь целиком. Если Арсений говорит, что от того или иного поступка ему неприятно, то ему неприятно действительно, а не хочется внимания или напускного здорового разговора. Какой уж тут здоровый разговор, если Антон в лоб не признает проеба в том, что границы нарушены вновь? Вероломно, в четыре утра, в двадцать первом веке. Страшно. Дверь входит в комнату, затянувшись коротким печальным стоном. Антон входит в спальню молча, уже сняв с рук кольца и умывшись, садится с совершенно пустым лицом возле Арсения на край постели — с красивыми деревянными изголовьем и изножьем — и постукивает по колену пальцами, выбивая ритм. Нервничает, конечно. Арсений точно знает, что Антон не способен психануть искренне и уехать посреди ночи, потому бросается умиротворенно мазать ладони кремом. На тумбе, когда он берет в руки красивый беленький тюбик, одиноко стоит электронный будильник. Глубокая ночь уже. Арсений мажет руки кремом. Антон с сожалением в глазах сидит возле. Оба молчат, зная, что необходимо говорить. Этот отпуск не идет на пользу их отношениям. Но, вопреки атмосфере и уже брошенным словам, оба уверены в том, что все равно будут вместе. Вдвоем. — Арс, прости, — начинает Антон, и это уже лучше. — Я не обижаюсь. Сучит. — Обижаешься. — Забыл. Обижаюсь, как ревнивая жена и как хренов моралист. — Извини. — Антон поджимает губы осознанно-расстроено, как будто морок отпуска со всеми прелестями свободной жизни с развлечениями спадает с него разом весь, как будто его, испачканного в грязи, бросают в глубокий бассейн, как будто дождь льется на его грязную голову, смывая цвет. — Арсений, я же не думал, что тебе настолько это важно. — Да, действительно, странно хотеть, чтобы твой мужчина, — приятно до треска сердца, — не давал вещи одновременно бывшей и «бороде». — Ты этого из твиттера нахватался? — Ты хочешь еще поссориться? Позащищай ее, конечно, она же, видно... — И замолкает, решив, что язык потом не очистит от той мерзости, которую хочется сказать, лишь бы погрубее. — Арсений, я только приехал, а уже... — Ты только приехал из отпуска, где постоянно тусовался с ней, где она ходила в твоих шмотках, и предъявил мне за то, что я общался с другом, который меня вообще-то поддерживал, пока ты был на своем Бали и сообщения мои раз в пятилетку читал. Я же тоже не железный, знаешь ли? Не думал об этом? — Нет. — Он спешит поправиться: — Точнее, думал, но только сейчас. — Неужели! — Арсений торопливыми движениями растирает крем между пальцев, не глядя на Антона. — Я думал, ты заметишь, когда я вещи соберу и уеду. — А ты хочешь, что ли? — Если ты будешь продолжать так жить, то я выберу себя. Я требую банального — уважения, понимания и умения прислушиваться. Ты каждый раз соглашаешься и снова делаешь это. И терпеть это сил больше нет, Шастун. Как мне кажется, это логично для отношений. Или тебе комфортно так, как нравится самому, а на меня плевал ты с высокой колокольни? — Нет, конечно, это не так. Хмыкнув, Арсений поднимается с постели и отходит запахнуть шторы, но задерживается возле них и, теребя темно-синюю ткань, не спешит возвращаться. Ему лучше быть подальше и придерживаться своей линии, иначе вновь будет то же самое — отпуск, Ира в его рубашке, бестолково разозлившая Арсения, и выпивания с Сашей, который и рад поддержать. — Арсений, я же уже извинился. Что ты хочешь? — Чего я хочу? — Арсений резко оборачивается, и шторы за ним трепещут, как перед императором, вошедшим в Тронный зал. — Хочу, чтобы ты слышал меня и перестал делать мне больно. Этого хочу! Для отношений взрослых людей это все-таки не такое уж невыполнимое требование, знаешь ли. — И что я должен сделать сейчас? Арсений качает головой, мол, «не знаю», но он, конечно же, знает — и выжидающе стоит у штор, оперевшись на подоконник позади него бедрами. Не думает, не смотрит, а просто ждет. И дожидается же, черт возьми! Антон встает — колено у него неуместно хрустит — и подходит за три бесшумных шага к Арсению. За ладонь, чуть скользкую от крема и теплую, берет, перебирает пальцы, не глядит в ответ, потому что стыдно, и пилит глазами пол. Там только его ноги в смешных носках с идиотской надписью «Адекват не наш формат» — как подходит-то, удивительно, что Арсений еще не язвит на эту тему! — и ноги Арсения, обутые в домашние тапочки. Не те, которые чтоб ножка дышала, а обычные, темно-серые, с мехом внутри. Они парные покупали, и где-то наверняка стоят Антоновы синие. — Прости, пожалуйста, — тихо начинает во второй раз Антон, наконец поднимая глаза и ловя взор Арсения, еще взвинченного, но уже готового к миру. — Арс, я не подумал, прости. Оно так хорошо ложилось на смысл Ириного пребывания там, и я посчитал, что так будет лучше. Я уебок. Извини, Арс. В следующий раз я даже не подумаю о таком. Ты же сам знаешь, что я вынужден... — Ездить и делать вид, а не существовать в таких условиях. Это разное. — Хорошо. — Антон идет на попятную, согласный со всем, лишь бы не начинать новый конфликт. — Арс, это как-то будет исключено из... В общем, я сделаю, чтобы такого не было. Много же есть вариантов... — Действительно. — Я постараюсь избежать всего этого. Ты же все понимаешь, Арс, зачем ты мучаешь меня? — Потому что мои три недели должны покрыться хотя бы твоим часом. Это будет честно по отношению ко мне как к личности. — Да, наверное, ты прав. Ладонь Антона полевкой скользит выше по руке Арсения, запястье гладит подушечками пальцев, до локтя доходит и останавливается, направляя к себе. Антон целует его, склонив обыденно голову, — сначала жмется к его губам без движений, зажмурившись, и только после согласного намека Арсения продолжает поцелуй, углубляя. Они целуются долго, с растягом, с жадностью, и Арсений примирительно гладит его короткие, царапающие кожу волосы, глаза прикрывает расслабленно и поддается. Антон мягок невероятно: Арсению волосы приглаживает, губу верхнюю без намека прихватывает своими, локоть массирует отстраненным, автоматическим движением, со лбом его своим встречается изредка и обхватывает талию рукой. Спокойно. Хорошо. Так быть должно. Это как раз из стези фильмов, про которые Антон думает в гостиной. Значит, поступки уже более-менее схожи с теми, которые совершают картинно-вылизанные герои? Разомлевший, разнеженный, Арсений прижимается ближе, подталкиваемый рукой на талии, и в один момент складывает голову Антону на плечо, прекратив поцелуй. Не раскрыв век и позволив ресницам отбрасывать милейшую тень на кожу, Арсений обнимает его и дышит размеренно, легко, во что Антон вслушивается, как безумец. Еще он думает, что от Арсения пахнет сигаретами и отдаленно духами. Он его по спине гладит, в висок целует нежно и ласково переплетает пальцы, стоит Арсению предложить это поднятием ладони. — Я очень соскучился, Арс. Так хорошо. — Я тоже. — Звучит от плеча. — Ты не хочешь поужинать? — У нас нечем. — Некоторый минус их занятости и популярности в том, что еда не готовится практически никогда и заказывается исключительно к соседнему дому, чтобы не палить уж совсем точный адрес, из-за чего часто ужин превращается в чаепитие с чем-нибудь сладким или перекусочным. — Ладно. Улыбнувшись уголками губ, Антон сжимает его пальцы, вынуждая открыть глаза и поглядеть, и Арсений приподнимается с его плеча, чтобы смотреть и слушать, но это не оказывается нужным — только он расправляется, Антон за щеку его к себе влечет и целует. Поэтому Арсений снова глаза закрывает, отвечая, сладко-довольно выдыхает и окончательно усмиряет свою ревность. Вот Антон, и он целует его в их общей квартире, а не кого-то другого в чужой, поэтому любовь победит.

Нежней и бесповоротней Никто не глядел Вам вслед… Целую Вас — через сотни Разъединяющих лет.