В танце

Мутные облака затопили все, пряча от любопытных глаз невинную голубизну. Казалось, еще немного и небо извергнется холодными колючими слезами, способными разрушать одним лишь касанием. Но своевольная погода терпела и ждала, как ждала Гермиона, еще крепче обнявшая себя за плечи, словно это могло уберечь ее от пронизывающего до костей ветра, что пользовался своей вседозволенностью. Несколько футов ниже о сколотую скалу, громыхая и рыча, разбивались темно-синие волны. Пена, подобно паутине, выплескивалась на камни, шипя, и расползалась, а после высыхала на прохладном морском воздухе. Изредка самые острые брызги напористых вод долетали до бледных щек Гермионы, но она лишь крепче обнимала себя до посинения в костяшках онемевших рук и продолжала гипнотизировать пасмурный горизонт. Он, как всегда, наобещал ей намного больше, чем был в силах выполнить. А она, как всегда, поверила, надеясь в очередной раз на чудо. Гермиона ненавидела Драко Малфоя. И себя. За то, что еще больше его любила. Хотела бы сожалеть об этом, отчаянно старалась взрастить в себе это чувство, но ничего не получалось, потому она продолжала ждать, хотя ей давным-давно следовало бежать. Легкое синее платье, его любимое, извивалось под напором жестокого ветра, снова и снова вынуждая тонкую ткань сгибаться по промятым складкам. Сколько Гермиона ни старалась пригладить юбку, та вновь взмывала в воздух, вторя спутавшимся, соленым от моря волосам. Гермиона покрылась мурашками, а в голове вновь зазвучал мягкий баритон, который своей расслабленностью заставлял ее нервы трепыхать. Она помнила его прикосновения, поначалу такие порывистые и грубые, но с каждым днем все более аккуратные и нежные. И его глаза, серые, отливающие прозрачной голубизной, которая откровенно насмехалась над Гермионой, бросала вызов и успокаивала. Снова и снова Гермиона Грейнджер задавалась вопросом, как смогла так привязаться и влюбиться в того, кого ранее считала своим прямым врагом. Ответом ей была простая фраза — «В танце». И однажды Драко сказал ей: «Давай влюбляться». Снова. Снова. Снова. С каждым годом война становилась кровожаднее, жестче и эгоистичнее. Последнее просыпалось даже в тех, кто, казалось бы, никогда до подобного не опустился бы, ведь это слишком низко, а Гриффиндор — факультет отважнейших, Пуффендуй — добрейших, Когтевран — умнейших. Эмблему Слизерина давно выжгли со всех гербов Хогвартса, дабы раз и навсегда выдавить червя из гниющего яблока, да только процесс разложения был давно запущен, но на это никто из-за своего проснувшегося лицемерия не желал обращать внимания. Стерлись понятия преданности, значение крепкой дружбы и прочего. Все становились бойцами, готовыми драться врукопашную за жизнь, но с одной поправкой — за собственную жизнь. Прошло то время, когда мир лелеял надежды о скорой победе, о благополучии и здравии, о ясном солнце над головой. Голоса настоящих героев из книжных романов утихли в головах, ославляя лишь одно желание — выжить. Как — неважно. Главное — действие. До событий последних месяцев Гермиона была убеждена, что Орден, несмотря ни на что, останется островком стабильности. Не жалея себя, она отправлялась на миссии, ведомая священной целью — добиться конца ужаса, не дающего спать по ночам. У нее имелось множество надежд и мечт, которым не суждено было исполниться, но осознала она это лишь спустя недели после того, как ее взяли в плен Пожиратели смерти. Пытки сменялись допросами, а допросы — настораживающим затишьем, при котором было страшно сомкнуть веки даже на мгновение. Ведь точно знаешь: грядет буря, сжигающая все на своем пути, а в случае Гермионы — все заслоны и преграды в голове. Она начала привыкать к мерному капанию воды в ее камере, как ударялись прозрачные хрусталики о каменный пол — так дрожали ее ресницы от вечной головной боли. Но Гермиона продолжала ждать. Ведь друзья не оставят ее. Ведь друзья помогут ей. Ведь у нее есть друзья… Тем не менее один человек навещал ее в личном кошмаре регулярно, как будто по расписанию, но она ненавидела его больше всех, и это чувство осталось неизменно, к нему лишь примешалась дурацкая любовь, которую он взрастил в ней, за которой он ухаживал, словно за домашним цветком, и ощущалась она как ненужная специя на идеально приготовленном блюде. Но и эта же любовь согревала Гермиону изнутри: возможно, потому что сжигала душу, а может, просто, исцеляя, прижигала раны. Поначалу он издевался над ее слепой верой, позже кричал, унижая, но однажды присел рядом с зажавшейся в угол Гермионой и стер слезы, размазывая их по грязным щекам. — Всегда спасительница. Никогда спасенная. В ответ ему звучала тишина. — Скажи, Гермиона, может ли сердце разбиться, если оно уже давно не бьется? Ведь там, в груди, у тебя сейчас вращаются одни лишь шестеренки, ты давно уже стала лишь машиной, орудием массового поражения, а от девушки в тебе больше ничего нет. Ни-че-го. Она ненавидела его. Потому что теперь отчетливо ощущала, как в груди что-то трепыхалось под стать рваным потокам непокорного ветра. Малфой разбудил это в ней, и сейчас живое сердце ранило ее. Гермиона Грейнджер знала слишком много, чтобы ее просто убили, но шли недели, а из ее горла вырывался лишь крик, даже жалкого подобия на слово, указывающего на секреты Ордена, там и в помине не было. Малфой продолжал приходить. По долгу молча изучал ее тяжелым взглядом, а Гермиона убеждалась, что он готовит план. В его серых глазах временами поблескивало столпами искр темное серебро. Иногда он начинал с ней разговаривать: колкость на колкость, ухмылка и вскинутая бровь, насмешка и злость, интерес и испуг — так проходили дни, и с каждым из них Гермиона чувствовала себя все более и более одинокой, уставая ждать помощь от друзей, она не замечала ту, что, словно кость загнанной собаке, подбрасывал ей злейший враг. Море вновь ударилось о скалу, и легкая вибрация ощутилась в ногах. Ветер крепчал, гуляя в коротких рукавах голубого платья. Драко сказал ей ждать не более получаса с момента их назначенного времени. И если он все же не объявится — аппарировать так далеко, насколько ей хватит сил, но главное бежать. Бежать, бежать, бежать как можно дальше из этой медленно затягивающейся петли на шее каждого, кто еще участвовал в войне. Но Гермиона продолжала стоять, вцепившись мертвой хваткой в хрупкую ткань на острых плечах, не позволяя слезам покинуть покрасневших глаз. А в голове звучали его голос и тихая мелодия, что когда-то полилась голубой лентой из его палочки, пока Гермиона не мигая смотрела в пустоту, не чувствуя, как с виска стекала багряная кровь и как пульсировала каждая клеточка мозга. Своей музыкой Драко старался ее отвлечь, своими словами он старался ее привлечь. — Ну же, Грейнджер, приди в себя. Не будь слабачкой. Это не в твоем стиле. Она долго и испытывающее смотрела в ответ, пока наконец не прошептала севшим от криков голосом: — А что в моем стиле? — Точно не это. — Откуда тебе знать? — Я наблюдал за тобой. Еще в Хогвартсе. Гермиона тогда лишь уткнулась лицом в согнутые колени, давясь подступающими слезами и вслушиваясь в неизвестную ей тихую мелодию, которая, словно мед, растекалась по венам, заставляя расслабиться и забыться. Допросы становились все жестче и жестче, а Драко Малфой навещал ее все чаще и чаще. Тогда она не догадывалась, почему он смотрел на нее так, словно старался прочесть как какую-нибудь книгу. Он приносил ей еду и залечивал раны, а глаза его как будто что-то обещали, только Гермиона не могла понять что. Сейчас, вспоминая тот взгляд, она проклинала его за то, что Драко заставил его запомнить, за то, что вынудил по нему скучать, за желание вновь увидеть. Ведь перед ней простиралось огромное море, гигантские густые облака, и на глазах горело еще одно обещание, которому было не суждено сбыться. Малфой поклялся ей, что они сбегут, что ему стоит уладить последние дела, прежде чем они сорвутся с Богу и Мерлину ненавистной Англии, улетят так далеко, насколько смогут, чтобы никто и никогда не нашел их и не попытался втянуть в чужие игры и бессмысленные войны. Но голодный клокочущий от ярости ветер трепал непослушные волосы Грейнджер второй час с того момента, как ей следовало уже бежать, ни на секунду не оглядываясь, причисляя Драко к павшим и усопшим. Все дело было в танце, уже тогда, хоть и не вслух, Малфой говорил ей, стирая обжигающие слезы: — Давай влюбляться. Как-то раз, зайдя к ней в камеру, он, закатив глаза, резко поднял ее, ставя на вялые ноги. Что-то твердил ей, метая молнии глазами, но перед ее взором все плыло и кренилось. Воспоминания трещали по швам, словно кто-то решил разорвать их, но делал это крайне грубо, к тому же тупыми ножницами. Драко что-то спрашивал, но она не могла уловить суть, сознание кишело ошметками собственных мыслей, пока она не заметила тревогу, тенью упавшую на его бледное лицо, темные брови были сведены к переносице, так что между ними пролегла складка, и Гермионе вдруг захотелось ее разгладить, убрать изъян с фарфора, но Малфой перехватил ее руку и вкрадчиво спросил: «Гермиона, что ты любишь почти так же сильно, как книги?» Гер-ми-о-на. Это звучало так дико из его уст, но, стоя на скале и ежась от ледяного ветра, это воспоминание грело ее. Она почти почувствовала его мягкие касания на руках. Как подушечки пальцев пробежались по плечам, как очертили скулу, как едва заметно надавили на губу, пока серые глаза безотрывно считали ее трепещущие ресницы. «Быть может, танцы?.. Да, наверное, отец учил меня, пока мама играла на рояле». На самом деле, в доме ее семьи не было никаких музыкальных инструментов, а мать Гермионы предпочитала музыке рояля арфу, но в истерзанном сознании Грейнджер в тот день сломалось и смешалось все. Гермиона запустила руку в спутанные каштановые волосы, которые слегка намокли от брызг напористых волн. Небо становилось все более пасмурным. С того разговора едва ли насчитывалась пара дней, когда он, навещая ее, не заставлял танцевать. Малфой никогда не отвечал на ее вопросы о том, почему он это делает, что ему от нее нужно, он лишь снова и снова вступал с ней в словесную перепалку, выводя из себя, вынуждая крепче сжимать его плечо в порыве злости. Раз за разом он возвращал ей трезвое сознание, чтобы через пару часов один из Пожирателей вновь сокрушил его. В худшие моменты ее глаза стекленели, а сама Гермиона становилась похожа на безмолвную куклу, неспособную вымолвить и звука, тонущую в своих разодранных воспоминаниях. Тогда Малфой мягко ее обнимал, рассказывая всякие мелочи, простые факты и наблюдения, но каждое из них было о Гермионе, о том, какая она и как вела себя в Хогвартсе, о том, что успела ему рассказать в танце между злостью и безнадегой в минуты спокойствия и смирения. Когда она старалась заглянуть в его глаза, прочитать по серебру радужек, почему он помогал ей, Малфой лишь крепче сжимал ее ладонь, не давая вырваться, и смотрел в ответ, так вымученно, словно ее незнание причиняло ему адскую боль. Он стал для нее всем. Ведь ничего и никого другого у нее больше не было. Она становилась никем. Но Драко Малфой продолжал повторять: — Ты Гермиона Грейнджер. Возьми мою руку, и я покажу тебе это в танце». Венеция, Париж, Рим, Прага, Барселона — иллюзии, что он создавал вокруг нее, где они под свечением тусклых фонарей, вдыхая ароматы воображения, танцевали, танцевали, танцевали, пока она не начинала улыбаться. Быстрый танец сменялся медленным, серебро сверкало перед взором, руки прижимали к широкой груди, ее нос утыкался ему в плечо, пока его пальцы путались в каштановых волосах, а он продолжал шептать, почему она Гермиона Грейнджер и почему должна жить. В этих фантазиях она всегда была в воздушном, небесно-синем платье, Малфой неустанно повторял, что оно — его любимое. Сейчас от резких порывов ветра ткань помялась, а волосы разметались по плечам. — Почему именно этот цвет? — Под цвет моих глаз. И Гермиона впервые разглядела голубизну, таящуюся на дне серых радужек, и впервые начала ждать его прихода. Может ли сердце разбиться, если оно уже давно не бьется? Сейчас оно билось под стать ударам волн и тиканью секунд. Раз, два, три. Меня за руку веди. Три, четыре, пять. Гермиона все еще одна. По ее щекам заструились холодные слезы, которые тут же подхватил колючий ветер и унес куда-то за горизонт, добавил к водам соленого моря. Иногда ей казалось, что все ее воспоминания лишь фарс, на деле плод ее израненного пытками воображения — и никто на самом деле не должен прийти на эту скалу. Все еще спасительница, но до сих пор не спасенная. Но Гермиона прогоняла эти мысли прочь и продолжала ждать. Боль толкала людей к действиям и откровениям. Малфой впервые перед ней открылся, придя в ее камеру запятнанным кровью. Гермиона начала забывать его и себя, поэтому каждый раз при виде его забивалась в угол, боясь очередной пытки. Поджимая тонкие губы, он поднимал Грейнджер против ее желания, стараясь не замечать первобытного страха в больших кофейных глазах, взгляд которых отпечатался у него в голове. И ведя в танце, Малфой напоминал, шептал, рассказывал, ласкал и заставлял за эти короткие проблески сознания влюбляться в него. Крупица по крупице — так устроены и человеческие чувства, и разум, и Драко собирал Грейнджер по крошкам. Залитый кровью, стараясь не обращать внимания на отчужденность в ее глазах, он еле слышно попросил: «Давай влюбляться». Снова, снова, снова. Она вспоминала. Забывала. Пока не полюбила и тогда почти запомнила чувство, так долго чуждое ей. Гермиона глядела за горизонт, боясь закрыть глаза, боясь выпустить из рук хрупкие моменты, что грели душу. Ее разум стал ей врагом, готовым в любой момент подставить ей подножку, и тогда она заплутает в собственной голове. Но сейчас Гермиона помнила все — и так было всегда, когда Драко находился рядом. Однако сегодня он оставил ее, а это означало, что завтра Гермионы Грейнджер не станет, как, по-видимому, не стало уже Драко Малфоя, и вспыхнули все обеты и обещания. Голубые прозрачные звезды поблескивали в серых глаза, пока уголок его губ плавно поднимался вверх, когда он смотрел на Гермиону, которая вновь перепутала шаги и наступила ему на ногу. Она хмурилась, сосредоточенно уставившись в пол, едва слышно считая ритм. Наконец она подняла взгляд и вдруг расслабилась, утонув в голубом омуте. Сама того не замечая, она потянулась рукой к его челке и сдвинула пару платиновых прядей со лба. Драко сильно превышал ее в росте, поэтому ей пришлось чуть привстать на носочки, после чего она ожидаемо вновь споткнулась, чем вызвала веселье на лице Малфоя. Его пальцы заскользили по вырезу на спине синего платья, электризуя кожу Гермионы. Она поддалась вперед, чувствуя, как удары его сердца отдаются в ее груди. — Мне кажется, я в тебя влюбилась. — Я знаю. Он поймал ее недоумение и мягко коснулся губами лба, заставляя прикрыть веки и обнять его, сокращая расстояние. — Я наблюдал за тобой с Хогвартса. Я знаю тебя, Гермиона Грейнджер. Сердце ныло в груди, желая покинуть тело. Гермиона вытерла слезы холодными дрожащими пальцами. Она никуда не уйдет со скалы, и пусть Пожиратели отыщут ее. Потому что для Гермионы не существовало завтра без Драко, и дело было не в банальной любви, она просто-напросто все забудет, сама собой сотрется из мира живых, как стираются краски под дождем в пасмурный день. Ее ноги дрогнули, и она почти осела на землю, закусываю губы до крови и комкая подол голубого платья — его любимого. Раз, два, три. Я продолжу ждать. Три, четыре, пять. Спина прижалась к широкой груди, пальцы коснулись мужских ладоней, а шея горела от сбившегося дыхания. — Я знал, что ты не уйдешь, как никогда не уходила из танца.