конструкторы

***

Все те, кто считает бессмертие даром — глупцы. Это никакой не дар. Это самое настоящее проклятие. Жестокое, неоспоримое, не оставляющее тебе никакого выхода. Когда люди думают о бессмертии, они зачастую представляют весёлую длинную жизнь с ворохом новых открытий, с путешествиями и возможностями, однако... Никто не учитывает скуку. Со временем каждое путешествие начинает надоедать, потому что пейзажи становятся одинаковыми, всё вокруг приедается, новизна теряется, ведь так или иначе всё новое похоже на что-то старое. Ты не чувствуешь того же вкуса к жизни, как ещё каких-то лет сто назад, а чем дальше — тем меньше желания жить. Со скукой рука об руку идёт гнетущее, съедающее изнутри одиночество, с которым ты попросту ничего не можешь поделать: людской век короток. Все, к кому ты успеешь привязаться, в конце концов умрут, а ты останешься. С каждым столетием время для тебя ускоряет свой ход, и потому ты не успеваешь полноценно привязаться к человеку, а его жизнь пролетает за миг. Одиночество усугубляется тем, что на Небесах тебя не ждут. Другие бессмертные косятся, одинаковость ваших крыльев ни на толику не умаляет жалящего отвращения во взглядах. Живя же среди людей, истинную сущность приходится скрывать, не только крылья, но и образ своего мышления, и вселенскую скуку, удавкой затянутой на шее. Ведь людям всё знать нельзя, помимо хрупкости их сознаний, есть такая вещь, как людская грешная гордыня — стоит позволить хоть одному знать больше, чем остальным, и тот возгордится, станет считать себя кем-то особенным и возвышенным, а на ближних своих бросать взгляды не иначе как снисходительные. Потому незнание очаровательно. Оно позволяет увидеть свет даже в кромешной тьме, надежду в беспросветной тоске и доброту в жестокости. Но и быть с иголочки долго не получится. Идеалистическую картинку держать вечно невозможно, и важно помнить — розовые очки всегда бьются стеклом вовнутрь. Особливо у окружающих. Со временем пропадает не только вкус к жизни, но и эмоции, чувства; ничто больше не ярко, не вызывает того же интереса и трепета, что раньше. Люди друг на друга похожи, места похожи, слова, разговоры, мысли. Ты предугадаешь сказанное до того, как собеседник произнесет вслух. Притом отчаянно не можешь найти своего единомышленника — люди боятся. Боятся показаться не такими как все, выделиться из общей серой массы, страх свой превращают в осуждение и особливо смелых клевещут да унижают, под гнётом общественного мнения падёт даже самый, казалось бы, стойкий. Потому, видя абсолютно мёртвый и безучастный взгляд пропавшего на три года вникуда криптографа, у Каина что-то щелкает в мозгах. Он мельком помнил её до исчезновения — мнимая связь с ней вызывала горечь, гнев и ненависть. Когда Лэйн пришла в себя на диване в особняке Романова, он осознал, что она ничего не помнит. Ее глаза были аб-со-лют-но пусты. И отчего-то так Лэйн стала даже притягательнее.

Твоя красота — всего лишь форма твоего черепа.

И я повёлся на неё, и был полным дураком, пока верил ей.

Нас привлекает мышечная ткань, кости, молочные железы.

Все те детали, что красиво сделаны, но сделаны без души.

Лэйн красива. Это отрицать бесполезно. Точёная фигурка, безызъянное личико с правильными чертами, длинные густые волосы; она похожа на куклу ручной работы, на изваянное влюбленным скульптором творение, на вышедшую из под пера писателя музу, каждый дюйм которой очерчивал тонкою кистью умелый художник. Ей застыть бы фарфоровой статуэткой, омертвевшей оболочкой с остекленевшими мутными глазами и не двигаться. А тронет кто — тут же трещинками разойдётся приторно-идеальное личико. Красива и полностью бездушна. Кусачий ветер зло треплет белые волосы, прядями исступлённо хлещет по щекам. Пред глазами ночная тишь и фаталистическая картина надвигающегося разрушения: от луны отколот кусок, какое влияние это окажет на загнивающую Землю, узнать только предстоит. Бессмертие скрасил Апокалипсис — хочется усмехнуться Каину, да как-то не получается. Он слышит: на крышу ступает кто-то ещё, но пока не спешит приближаться к ангелу, шуршит чем-то и мнётся на одном месте. Недолго, впрочем, после тихих разговоров вслух, из-за белого короба выглядывает голова криптографа. На ее лице выражение нечитаемое. Когда Лэйн внаглую усаживается рядом, даже не соизволив поинтересоваться, приятна ли ему будет её компания, Каин вполоборота смотрит на неё. Говорит тяжело, испытывая к этой девушке гремучую смесь из самых различных, противоречивых чувств, главенствующие из которых — ненависть и колючая неприязнь. — Люди так на нас похожи, — будто против воли шепчет он, — Те же глаза, губы, нос. Лэйн ничего не отвечает, только смотрит своими невозможными омутами, в тихих взглядах прячется что-то до боли знакомое. То же, что и у него. Ненавидь не ненавидь — они с Лэйн одинаковы по своей сути, две порченные половины единого целого. Неправильного и сломанного. — Жалкие подделки. Его пальцы невесомо скользят по ровной безупречной коже, очерчивают край брови и ведут ниже, по едва выраженной косточке скулы. Её череп легко прощупывается через тонкую белую кожу, ровные косые грани и резкий срез глазниц, хрящики на ровной переносице. — Вот только вы или мы? Лэйн походит на исконное искусство. Кому, как не Каину знать об искусстве — он пол своей бессмертной жизни провел за клавишами церковного органа, лаская людские уши по-настоящему ангельской интерпретацией земных священных произведений. Но искусство не должно выглядеть красиво, оно должно заставлять чувствовать. А Лэйн и красива, и заставляет чувствовать. Но не любовь, нет. В его движениях нет никакого трепета и ласки, лишь холодные изучающие прикосновения, будто хирург, осматривающий пациента перед операцией, или лишь слабый интерес к тому, что ты давным давно изучил. Она под пальцами гнется, дышит тяжелее обычного. — Каин... — сипло произносит.

Сердце бьётся, набухшее кровью,

Каждый конструктор справляется с ролью.

Все происходит стремительно, само собой. Губы встречаются, неласково и голодно, вжимаются друг в друга холодными идеальными изваяниями, сминая и уничтожая, заражая чернеющей похожей скверной. Два зеркальных отражения с отголосками приторной одинаковости, Лэйн не хватает крыльев за спиной. Пустяк — Каин расправляет свои, разрезая ночную тишину звякающим отзвуком маховых перьев, и накрывает обоих с головой, привлекая Лэйн к себе еще ближе. Чтобы вплотную. Чтобы грудью к груди. Она дрожит ни то от благоговения, ни то от злобы; сжимает его плечи грубо, с понятной остервенелостью вгрызается в ключицу, скрытую тканью прилегающей водолазки, пачкает своей слюной. Грязнее, порочнее, разбить стерильную красивость, изуродовать показную картинку. Он стискивает девичьи волосы в кулак и тянет, тянет до сладостной боли, отрывая от своих ключиц, дышит через зубы, обжигает алым всполохом глаз. А ей нипочём — бессовестно перекидывает через него ногу и седлает. Бесстыжая и всё ещё очень привлекательная. Неживая красавица. Непонятная, как неразгаданный шифр загадочной Книги Апокалипсиса. И так похожая на него самого. Даже не пытаясь сдержать силы, ангел попросту рвет на ней тонкую кофту, треск ткани, и молния безвольно расходится в стороны, вылетает с цепи, брякает сломанный замочек, шум теряется в коротком вскрике Лэйн — обещал защищать её, а сам не боится, не брезгует ранить. Она злостно хмурится, скалясь, вытягивает спину, как бы возвышаясь над ним, больно вцепляется в плечи. Наготу не скрывает — аккуратная полнота грудей оказывается на уровне его лица, и Каин припадает к вздыбленным на морозе соскам. Лэйн громко, практически отчаянно стонет. Напоказ. Обоим глубоко плевать на отряд этажом ниже, пусть всё-всё слышат, пусть знают. Может, перестанут коситься на Лэйн, как на прокажённую, а может, начнут с двойной силой. Какая, к Шепфамалуму, разница? Все движения рваные и быстрые, грубые, Каин не заботится о том, чтобы её ублажить, а Лэйн всё равно намокает — он чувствует, когда сует пальцы ей под белье. Хлопковое, обычное, некрасивое. Ее тело бы облачать в скользящие шелка и нежнейшие ткани бархата, а она прячется в удобных военных куртках. Лэйн привстаёт, отдаляясь, снимает с себя плотные леггинсы, обнажая покатые линии чресел, взмокшую промежность, блестящую влагой под луной. Каин облизывается. Она опускается резко, принимает в себя неподготовленную и это больно — будто внутрь скользит не гладкий ровный член, а испещрённая острыми струпьями рукоять топора, Лэйн жалобно выдыхает, кривя брови. Каин с какой-то избитой, измятой неправильной нежностью поглаживает её бедра, соизволивает своими пальцами таки приласкать, медленно кружа по набухшей бусине клитора. Жалеет? Подрагивают крылья, мощью своей ни то смущая криптографа, ни то восхищая, она отвлекается от пульсирующей между ног боли на их широченный размах, как маленький ребёнок на игрушку. Каин и есть игрушка — бесполезный обломок в чьих-то руках, несвободный и не имеющий своей воли; Лэйн, по сути своей, тоже. Не остается ни чистоты, ни морали, лишь греховная порочность, грязь, сплошная чёрная пустошь. Две сломленные души, два переплетённых тела. Движения резкие, как и прежде грубые, боль смешивается с зреющим будто невольно удовольствием, Лэйн в полубреду думается: насколько же это нездорово. Трахаться на крыше с ангелом, когда вокруг разруха и дышащая в затылки смерть. Да они конченные. Вдвоём. Людской век так короток. А бессмертие всё ещё жестокое проклятие, от которого не избавишься, не убежишь. Метка жжётся ему по левому предплечью, и единственная мысль — не исчезнуть бы сейчас, заставив голую Лэйн задницей пасть на ледяную крышу. Каин смеётся, затылком вжимаясь в железную стену. — Что..? — шепчет Лэйн, непонимающе склонив голову. — Подумал, что с тобой будет, если прямо сейчас исчезну, — совершенно честно и несколько пусто отзывается он, бессовестно раня по слабому месту. По слабому — Лэйн уже несколько раз его усилиями едва ли не умерла, столько раз пугалась, выпутываясь из костлявых лап кое-как. То, с какой непосредственностью он говорит это сейчас, бесит её. — Я тебя ненавижу, — злостно хмурится она, сильнее вжимаясь бедрами. — Да? — Да. Просто ненавижу, Каин, и себя ненавижу, за то, что продолжаю верить тебе. И за то, что сейчас делаю. Так доверчиво. Слишком сложно, чтобы описать всё, нет таких слов ни на одном языке, диалекте и наречии, и на мёртвом не подобрать. Она так открыта, даже сейчас голая лишь она, у него только приспущены брюки. На миг у Лэйн будто развязывается язык. — И глаза твои противные. Проклятые. Ненавижу, я всё в тебе ненавижу! Глаза предательски жгут горькие слёзы, последний раз она плакала в кабинете у Дмитрия после своего пробуждения, но то была реакция нестабильного организма, а сейчас..? Каин с интересом склоняет голову, в его взгляд возвращается та холодная пустота, что и в самом начале — бесстрастный интерес к устройству человека. Не к Лэйн. Она никогда не поймёт, что им движет, но знает, что даже он недостаточно хорош, чтобы раз за разом убивать её, ранить. Жалеет ли? Наверное, нет. И сейчас происходящее больше похоже на селфхарм, на самонаказание: Лэйн двигает бедрами активнее, пока по скулам струятся нити слёз. Каин вдруг целует её. Многим нежнее и осмысленнее, языком обводит нижнюю губу, слизывая солоноватый привкус слёз, пробует на вкус всю горькость обид. Несчастные эмоциональные создания... Но почему-то её заставлять плакать перехотелось, та же отчуждённость шла ей больше. Лэйн всхлипывает ему в губы, обнимает со сломленной надвое хрупкой надеждой, ломаной, изувеченной лаской, так неестественно тепло, что ангел невольно льнёт навстречу, окольцовывает талию, целует мягче, успокаивающе. Оба все ещё переломанные создания с трудной судьбой, жизнью, что, вполне возможно, оборвется уже завтра. По крайней мере, у одной из них. Бессмертие, таки, проклятое. — Всё правильно, продолжай ненавидеть, — говорит он ей в губы, — Я не способен дать тебе то, что нужно. Я не буду нежен с тобой, я... не умею. Лэйн мотает головой, смахивая с щек остатки горечи. Серые грустные глаза блестят холодной решимостью. А у женской решимости лезвие острое, безжалостное даже к себе. — Ты нужен мне. Такой, какой есть. Сколько не пытайся меня оттолкнуть, ты и сам знаешь, что я всё равно буду рядом, даже против своей воли, даже переступая гордость. — Знаю, да... Каин куда плавнее толкается бедрами, сменяя грубость на нечто, отдаленно напоминающее нежность, как будто учится. Учится совладать с человечьим хрупким телом, не оставляя на Лэйн следов этой порочной связи. Знает, что она не простой человек, у простых людей не бывает рубиновых отблесков в радужках, напоминающих гранат, разделенный на двоих в залах ротковской церкви. Луна свечением обнимает тела, обрамляя Лэйн лучами, прячась тенью в изгибах красивого тела; сверкает рассыпавшейся звездной крошкой испарина на взмокшей груди, Каин жмётся и жадно ту слизывает. Ему нравится, как теперь Лэйн тихонько постанывает, это куда приятнее её слез. Такая родная. Такая его. Ластится теперь к её рукам, также не умеющим дарить нежность, не знающим, что она такое в сущности, но учащимся. Друг на друге, да.

Твоя красота - всего лишь форма твоего черепа.

И он похож на черепа, которые нам в клипах крутят по телеку.

Его приятно сохранить, как на приз на него смотреть вечером.

И им приятно обладать, но любить в нем по-прежнему нечего.

Лэйн легко можно восхищаться, её внешней красотой, глубиной её скрытой души, каждой деталью, тесно сплетенной в один целостный образ; живостью ее ума и точностью слов, даже остротой, с которой она огрызается, бесконечной решимостью, бесстрашием, каждой мимолётной эмоцией, мелькающей на бесстрастном безупречном лице. А любить? В ожидании скорой разрядки она становится заметно активнее, быстрее качает бедрами, отчаянно притираясь к нему, каждая фрикция отзывается в теле тупой болью и томительным удовольствием. Лэйн пачкает ему брюки своей смазкой, пятнает его своим запахом и своей слюной, стирает таки идеальность внешности. И сама вся зардевшаяся, растрёпанная, взмокшая. Видел бы кто из отряда сейчас — не признал бы отстранённого безэмоционального криптографа в этой девушке. Такой пьяняще горячей, заливисто стонущей ангелу на ухо. Каин всего дважды подмахивает бедрами навстречу, до хлюпнувшей между ног влаги и сладкого шлепка, и Лэйн с зашедшимся вздохом запрокидывает голову, сжимая его в себе. Он кончает следом, прямо в неё, и привлекает к себе, крадя в ловушку из крепких цепких рук, сомкнувшихся в жалком подобии объятий. Всего миг — через сотню лет он и не вспомнит всего этого. Не вспомнит ни отголоска, ни крохи тех чувств, что испытывает сейчас. Уже давно каждая из эмоций стала скудным описанием чужих, почему-то только с полумёртвой неясной Лэйн он вспоминает, каково хоть что-то ощущать.

Боже, меня тошнит, у процесса неприглядный вид.

Но именно так всё это выглядит...

без любви.