Боги старые и Боги новые

– Закажем столик, посидим тихо, не хочу никого звать, – отмахнулся мужчина на надоедливое жужжание собеседника. И пускай тот его не видел, потому что говорили они по телефону. – Да ну что ты заладил! Ну тридцать восемь это не кругло, нет, Серёнь, не хочу, хватит.       Он остановился посреди моста и отошёл чуть в сторону от толпы, доставая сигареты. – Ой, не Сенькай, хочу и курю, – зажигалка опять не слушалась. Мужчина поискал по карманам вторую, но и та оказалась пустой. – У вас зажигалки не будет? – обратился он к высокому парню, который точно так же, кутаясь в капюшон худака от ветра, курил, глядя на воду. Парень стянул капюшон и вынул наушник. – Я перезвоню, Серёж. – Что? – переспросил Шастун. – Антон? – Мы знакомы? – зелёные глаза смотрели прямо. Молодой человек оценил уровень адекватности собеседника, задержал взгляд на застывшей в руках сигарете и сам протянул зажигалку. Красивую, коллекционную, с вороном.       Арсений, не отрываясь от лица Антона, взял зажигалку, но прикурить не получилось – руки била мелкая дрожь. Едкое хмыканье даже не обидело, и когда мужчина выхватил сигарету Попова, сам её прикурил, а потом передал неудавшемуся курильщику, Попов послушно открыл рот и принял подаяние. – Вы во мне дырку прожжёте, – снова попытался завязать разговор Антон. – Извините. Вы так похожи на моего знакомого, – нашёлся Попов и пристроился рядом, так же облокотившись на ограждение. – Хорошего? -– снова хмыкнул Шаст. – Знакомый хороший, говорю? – Был. Да, был хорошим, – севшим голосом признался Арсений. – А что с ним стало? – Умер.       Оба замолчали. Антон снова натянул капюшон, и Арсений заметил кучу колец и браслетов на руках. – Любили его? Вопрос был грубым, в лоб, и никто не заставлял Попова отвечать, но он всё вглядывался в браслеты, а потому не задумываясь, просто кивнул. – Люблю до сих пор, – парень играл с зажигалкой, опасно держа её над водой. Руки дрогнули, и дорогая безделушка полетела в воду. Антон проводил её взглядом. – Жалко… – выдавил из себя Попов. Хотя никакой жалости не испытывал. Воронов он недолюбливал.       Антон развернулся в пол-оборота и снова прямо посмотрел в глаза Попову. Взгляд припечатывал. Никакой прежней робости, стеснения. Ровная уверенность и сила. – Вам не холодно в одной толстовке? – сам Арсений кутался в своё дорогое пальто, которое совсем не спасало от ветра. Шастун вдруг неожиданно и солнечно улыбнулся. – Арсений, – Попов снова попытался поддержать разговор и протянул руку для рукопожатия.       Молодой человек закатал рукава толстовки, взгляд Попова снова упал на браслеты, зацепился за один, и так там и остался. Его холодную ладонь накрыли две большие широкие и горячие не чтобы пожать, а чтобы согреть. То же самое Антон проделал со второй рукой, выкинув перед этим окурок прямо в реку. Арсений чувствовал себя послушной марионеткой в руках у этого человека и не мог понять, сходит ли он с ума или уже давно сошёл. Парень же продолжал греть его руки. – Лицо такое сложное, – заметил Антон, выпуская чуть потеплевшие ладони.       Арсений не знал, что сказать. Он был уверен, что это Антон – его Антон. – Вряд ли такой представлял свою жизнь, – продолжил парень. – Но ведь можно начать всё сначала? – Арсений знал эту песню. Выучил наизусть ещё в тот день первого погружения. И сейчас – пан или пропал.       Антон притянул его в крепкие объятия и ткнулся носом в тёмную макушку. – Тош, – вырвалось из груди. – И я тебя. Я тебя тоже.

Там где ты, разводные мосты, невесомость над городом

Шёпот тихих дворов, где мечты укрываешь от холода.

Как всегда, по прогнозу дожди,одинокая команата

Белый дым замерзает в груди, мы тоскуем без повода….

      Весна в Северной столице стремительно набирает обороты. Градусники термометров показывают запредельные для этого времени года цифры: по области до плюс двадцати, в Санкт-Петербурге – плюс пятнадцать. Антон лежал расхристанный на холодном кафельном полу на балконе в новой квартире Арсения. Тот не уехал из города. Не смог. И теперь, в очередной раз споткнувшись об длинные ноги Антона и вопя от боли (мизинчик же) был счастлив, что так и остался трусливым тормозом не способным на радикальные меры. Антон лениво открыл один глаз, который отливал золотом пожаров, и ухмыльнулся: – Марс, бог войны, воет из-за мизинчика, – он приподнялся, потянулся к щиколотке Попова, потянул на себя мягко, осторожно утаскивая в плен тёплых длинных рук.       Арсений прижался к горячей груди, прислушиваясь к биению сердца. – И всё-таки, как? – он доставал Антона этим вопросом третью неделю.       Шастун вздохнул, забрался пальцами в перстнях в тёмные пряди, среди которых уже пробивалась первая седина. – Я услышал тебя тогда, внизу, – рассказывать не хотелось, потому что прошлое должно быть в прошлом. Но раз человеку надо… Ответственность это же не только про себя, это и про близких. – Понял, что ты боишься, и дал тебе с этим пожить. – Жестоко, – обиды не было. Разве что на себя самого. – А потом? – Слышал тебя всё это время. Приходил иногда на тебя посмотреть. Ждал, когда позовёшь, – похищенный мальчишка давно уже вырос. Этот Антон уже не был испуганным и диким, не боялся ни себя, ни кого-то ещё. Тёплый и жаркий, сильный, каким и был всегда и чем и затянул Арсения в этот бездонный омут. – У Поза двое детей, у Пашки тоже, – пальцы в волосах нашли чувствительные точки за ушами, и Арсений заурчал как кот. – Жалко, Марса больше нет и Леня. И квартиры те жалко, хороший район был. – Восемь лет ждал? – не унимался Попов. – Вот ты душный! – Антон поднялся на локтях, заглядывая в лицо Арсению. – А ты готов был тогда? Когда-нибудь вообще? – Нет, не был. – А теперь?       На секунду Арсению показалось, что во взгляде Антона промелькнуло сомнение и прежний страх. Он поднялся и уверенно посмотрел в глаза. Антон, считав что-то понятное ему одному, снова повалился на спину, утягивая мужчину за собой и увлекая в поцелуй.