Пасмурные дни

      Кагеяма иногда любил говорить, что его разум был подобен полю боя, а воспоминания из его прошлого были пулями, проносящимися мимо его головы. В хорошие дни он мог выпрыгнуть из окопов и занять какую-то позицию, продвигаясь вперед к более зеленой траве по другую сторону забора. Иногда он мог на несколько мгновений закрыть глаза и не обращать внимания на сотрясение земли под ногами и оглушительные взрывы бомб; иногда он позволял себе верить, что в конце концов эта война может закончиться, и он сможет ходить по миру свободным человеком.       Но затем дни, подобные сегодняшнему, напоминали ему, что есть только один белый флаг, который он когда-либо сможет поднять — только один способ заставить замолчать постоянный шквал навязчивых мыслей и шепчущих голосов. Это означало оставить все позади, Рини, Хинату, Ойкаву, «Воронье Гнездо», но впервые он, наконец, смог бы испытать блаженную безмятежность тишины.       Когда он лежал в постели, глядя на созвездие трещин и заклепок на потолке их спальни, он задавался вопросом, может быть, это того стоило.       Сегодня его тело было изрешечено дырами, и это было все, что он мог сделать, чтобы продолжать дышать — каждый подъем и опускание его груди были вынужденными и неровными. Голос, этот тихий шепот, который никогда не покидал его затылка, превратился из чего-то, что существовало только в уголках его сознания, в оглушительный рев. Тьма скользнула по земле и обвилась вокруг его рук, делая их тяжелыми, как свинец, и невозможными для движения. Она обвилась вокруг его горла, затрудняя дыхание и заставляя его хватать ртом воздух. Это просачивалось в его мысли, отравляя наполненные солнечным светом медово-сладкие воспоминания, за которые он отчаянно пытался уцепиться.       «Ты слаб».       «Ты бесполезен».       «Они тебя не любят».       «Ты им не нужен».       Иногда в голосе звучала своя неповторимая интонация, иногда он имитировал его собственный, но чаще всего это была знакомая, пропитанная джином, которую он помнил с давних времен.       Она ушла, пытался он сказать себе, но даже несмотря на то, что прошли годы и между ними были сотни миль, он все еще чувствовал вкус вишнево-красной помады на ее губах и чувствовал жжение ее ладони, прижатой к его щеке. Оно жгло и поглощало его, поглощая целиком, пока все, что он мог чувствовать, — это языки пламени, лижущие его кожу.       Кагеяма свернулся калачиком под одеялом. Он накрыл голову подушкой, сжимая ее так, что побелели костяшки пальцев, и молился, что, если он надавит достаточно сильно, то сможет заглушить слова, которые с такой силой рикошетили от внутренней части черепа, что он чувствовал, как вибрируют его зубы.       Какая-то маленькая часть его знала, что он в безопасности; что в этих грязных белых стенах он построил что-то ценное — что-то священное. В каждый кирпич и шов он вложил свое сердце, тело, разум и душу, вложив лучшее из каждой части себя, чтобы деревянные балки и гипсовые листы могли рассказывать только истории о счастливых воспоминаниях и радостном смехе.       Он сделал все это ради двух ярко-голубых глаз, пухлого живота и кривозубой улыбки.       Без всяких колебаний он сделал бы это снова и снова.       Кагеяма услышал, как дверь их спальни медленно со скрипом открылась и снова закрылась. По ковру прошелестели мягкие шаги, и кровать застонала, прогибаясь под тяжестью второго тела.       — Тобио? — о, это сделало все еще хуже — намного хуже. Кагеяма этого не заслужил. Забота, нежные прикосновения, понимание того, что иногда он просто не мог, и уверенность в том, что все в порядке.       Он этого не заслужил. Какое право он имел отнимать у Хинаты так много времени? Он был пиявкой, высасывающей жизнь и счастье из всего, что его окружало, в слабой попытке заполнить дыру, которая была такой глубокой и обширной, что в нее можно было слить семь морей, и он все равно был бы пустым.       Несмотря на то, что большую часть дней он двигался вперед, ему казалось, что финишная черта все больше отодвигалась назад, и никакой прогресс никогда не приведет его к цели.       Он продолжал спотыкаться, падая лицом в грязь, но Хината всегда был рядом с ним, протягивая руку, чтобы помочь ему встать на ноги.       — Тобио, ты можешь поговорить со мной? — собрав всю последнюю унцию силы воли, оставшуюся в его измученной душе, Кагеяма сумел повернуться на другой бок так, что его нос уткнулся в обтянутое джинсами колено. Проворные пальцы зарылись в его волосы, и Кагеяма возненавидел то, как мгновенно он расслабился от этого прикосновения.       Он не имел права.       — Мне жаль, — его голос был ломким и сухим, как кость. Он чувствовал себя оболочкой человека; оболочкой того, кто когда-то был жив, но из него давным-давно высосали душу.       Не было ни одного тяжелого вздоха. Никакого резкого рывка за волосы. Никаких раздраженных резких комментариев.       Нежная ласка пальцев на его голове продолжила свои бессмысленные действия, и над ними воцарилась уютная тишина.       Кагеяма ничего не мог с собой поделать, он прижался ближе к Хинате, пытаясь впитать солнечное тепло, чтобы избавиться от ледяного онемения, которое просочилось в его грудь и потекло по венам.       Хината этого не заслужил. Кто-то, кто был таким же умным, добрым и хорошим, как Хината, заслуживал кого-то, кто мог бы идти рядом с ним: не тяжелый груз, привязанный к лодыжкам.       Голос эхом отдавался в голове Кагеямы.       «Он уйдет».       «Ты этого не стоишь».       На этот раз это звучало как солнечный свет и жидкое тепло, но с оттенком чего-то горького. Это жгло, как кислота, проделывая дыры в ткани сознания Кагеямы, разрывая его швы и обтрепывая края.       Должно быть, он бормотал эти порочные мысли вслух, потому что руки в его волосах замерли.       — Ты стоишь этого, Тобио. Даже в таком состоянии ты для меня все.       Темнота в его голове заставила его поникнуть, но эти слова разбили его вдребезги.       Каждое рыдание царапало его горло. Они вонзили когти в мягкую плоть, разрезали ее на ленты. Его тело вздымалось с каждым прерывистым криком.       Кагеяма почувствовал, что рушится. Шаткий фундамент, на котором он сидел на трапеции, раскачивался и осыпался, пока, наконец, все это не рухнуло — превратившись в жалкое неровное месиво из чего-то, что когда-то напоминало человека.       В пепле и руинах он сидел, безуспешно пытаясь собрать себя воедино, но на этот раз две руки сомкнулись поверх его собственных, и новая пара коленей устроилась рядом с ним в пыли.       Не имея ничего, кроме терпения и любви, Хината умело поднял Кагеяму на руки и снова вдохнул в него жизнь. Каждый раз рыжеволосый вкладывал в Кагеяму свое сердце и душу и ни разу не попросил ничего взамен.       Они оба знали, что это далеко не последний раз, когда это произойдет, и все же Хината, не колеблясь, протянул руку и окружил его.       Кагеяма прильнул к нему, промочив рубашку спереди и смяв края. Он держался до тех пор, пока его легкие не почувствовали вкус чистого воздуха, и темнота медленно ослабила свои тиски, сжимающие его разум.       Они оставались в таком состоянии еще долго после того, как рыдания превратились в икоту, а вздохи перешли в сопение.       Кагеяма хотел извиниться. Пообещать, что он будет стараться изо всех сил, будет лучше, но его язык отяжелел, а усталость нависла над веками.       — Все в порядке, Тобио. Поспи. Я буду здесь, когда ты проснешься. Я всегда буду здесь.       Сегодня был пасмурный день, но Кагеяма пережил гораздо более сильные штормы. Даже сейчас, сидя в темноте, Кагеяма чувствовал тепло солнечных лучей на своей коже и позволил им убаюкать себя.       Наступило короткое перемирие, и мир погрузился в тишину.       Это еще не конец — он не знал, закончится ли это когда-нибудь, но Кагеяма больше не был одинок в этой войне, и этого было достаточно, чтобы дать ему силы пережить еще один день.