Позвольте вас оттрахать

      Забавная у меня получается жизнь. Все мои беды пошли с рождения, когда родители, этнические корейцы, решили переехать в Россию и обречь ребёнка на страдания. И дело даже не в культуре или законах, а в моей внешности. Узкие глаза и чернющие волосы вызывают множественные взгляды ежедневно, особенно со стороны детей, которые в своей жизни ещё ничего толком не видели. Но хуже внешности только моё имя. Ли, мать его, Минхо. Кто ж в России так называет сына? А если дети у меня появятся, какое им достанется отчество? Минхонович? Минхоновна? Поэтому я и не думаю о семье.       Вернее, я думал, ровно до того момента, как осознал свою гомосексуальность. Ну чем не анекдот? Родители в день моего признания были повергнуты в такой шок, что отходили по меньшей мере три дня, прежде чем принять и сказать о своей безоговорочной любви, даже если их сын педик. Я им, конечно, благодарен, но больше стараюсь не выказывать что-либо странное со своей стороны, чтобы ещё сильнее не бить по нежной корейской душе.       К слову, именно поэтому я сейчас в пьяном состоянии шатаюсь по улицам родного района, стараясь выветрить почти целую бутылку водки, которую мои школьные друзья заставили выпить в честь Нового года. Мрачные серые пятиэтажки с грустью смотрят на меня, словно задавая вопрос: «Какого хуя ты делаешь?». А я и сам не знаю.       Когда ноги перестают слушаться, я грохаюсь на скамейку, выпуская морозные облачка пара. Мне даже не холодно сидеть на снегу, который навалил за один вечер в огромных количествах. И всё, что я сейчас ощущаю, — лёгкое головокружение и небывалую свободу. Порой кажется, что этот затхлый район с косыми деревьями — самое лучшее место на земле.       — Вот это нихуёво тебя шатает. — К скамейке подходит парень, засунув руки в карманы и нахлобучив шапку почти на глаза. Эдакий нахохлившийся воробушек.       — Отвянь, а, и без тебя тошно.       Нужно бы встать, но сил нет. Хочется так и лежать на заснеженной скамейке, считать звёзды в темнеющем небе.       — Ты чё, не помнишь меня? — Парень чуть наклоняет голову в вопрошании и теперь однозначно становится копией воробья, любопытного и своенравного. Такие обычно первыми лезут в драки за крошки хлеба, рассыпанные старушками.       — Прости, но нет.       Я даже не пытаюсь вспомнить, моя голова слишком задолбалась обрабатывать информацию. Одним человеком больше, другим меньше, какая разница? И не важно, что конкретно этот выглядит симпатичным. Чёрт.       — Не удивительно, ты в день экзаменов весь как на иголках был, — усмехается парень, и его губы кажутся удивительно манящими. Такие блестящие, яркие, а щёки словно румяные пышечки.       Кажется, мой мозг в ещё большем дерьме, чем я думал.       — Так ты скажешь своё имя?       Я не нахожу ничего лучше, кроме как кинуть наскоро слепленный кривой снежок в парня, чтобы привлечь внимание. Снаряд не долетает до цели и разбивается у чужих ног.       — Джисон.       Я тут же разрываюсь от смеха. Не щадя своё хрупкое физическое состояние, бью рукой по колену. Должно быть, выгляжу как дурак, но до чего нелепо. Встретились как-то в России два корейца.       — Ты не гей, случаем? А то могу подсобить, — вырывается у меня между смешками прежде, чем я успеваю подумать.       Одинокий фонарь словно не может вынести нелепость фразы и ненадолго гаснет.       — Прямо тут?       Парень ни на миг не теряется, или мне так кажется. В любом случае, он делает пару шагов ко мне и пристально разглядывает. Интересно, что он видит? Наверное, не до конца застёгнутую чёрную куртку из секонда, кривую шапку на голове и раскрасневшееся, не самое привлекательное лицо.       Я мгновение мешкаю, словно трезвость пытается взять своё, но одного взгляда на эти чертовски привлекательные губы хватает, чтобы послать всё к хуям. Это тихий район, тем более сейчас второе января, ночь. Кто в такое время будет шататься по улицам, когда дома есть тепло и тазик оливье?       Я резко встаю и тяну на себя Джисона, смутно припоминаю его нахальное лицо в день экзаменов. Это была моя первая сессия в жизни, и я её не завалил. Победа!       — Серьёзно? — успевает охнуть Джисон, прежде чем я припечатываюсь к его губам. Не просто целую, а прямо смачно так мажу и язык сразу же проталкиваю.       От резкого движения у меня кружится голова, но я крепко сжимаю пушистые края капюшона и заваливаюсь на грудь Джисона почти всем своим весом. И целую, целую, целую. Губы его кусаю, чмокаю в кончик носа, блаженно прикрывая глаза. И так хорошо сейчас, тепло, и косой взгляд тощей потрёпанной искусственной ёлки во дворе нисколько не смущает. Она чуть накренилась под весом пластмассовых шаров и снега, не внушая ничего, кроме жалости.       Я целую. И в ответ меня целуют так же сильно, быть может, даже сильнее. Я чувствую, с какой страстью лезут чужие холодные руки на мою шею, как откидывают конец шарфа, чтобы потом бесстыдно оттянуть ворот футболки. А мне плевать. Я не ощущаю больше морозное покалывание на пальцах, и лицо моё теперь разрумянилось не от холода, а от страсти, волнами накатывающей на всё естество.       — У меня встал, — со сбитым дыханием говорит Джисон. Он смотрит в мои глаза, не отнимая рук от талии, до которой, оказывается, успел добраться.       Мой пьяный в стельку мозг полностью отключился ещё на том моменте, когда Джисон, словно заигрывая, спросил своё невинное «Прямо тут?», поэтому я больше не прибегал к разуму. Не прибегаю и сейчас, потому что член стоит, а этот обворожительный парень на коленях — нет. И я тяну Джисона на себя.       — Минхо, подожди…       Но мы уже валимся в сугроб. Снег под курткой, тёплое тело в руках и, о боги, как же великолепен этот мир.       — Я не люблю быть снизу, так что, сладкий, готовь попку. — Меня чуть не выворачивает от собственных слов.       Я ненавижу говорить всякие слащавости в постели, но Джисон такой румяный и смотрит так томно, что слова сами сорвались с языка. Будь проклята та злосчастная бутылка водки.       — Господи, как ты пьян. — Джисон с улыбкой закатывает глаза и оставляет лёгкий поцелуй на моей щеке. Это самый нежный жест за всё время. — Я готов.       — Уже?       Я с удивлением отодвигаюсь от Джисона так, что теперь вижу его по пояс. На измятом моими руками свитере горстка снега, а шапка сползла и теперь держится на честном слове за макушку.       — Ты дурак, если думал, что я оказался тут случайно. — Джисон ерошит мне волосы, оказавшиеся на свободе.       — В таком случае… — Одним неуклюжим движением руки я переворачиваю Джисона на живот. — …Позвольте вас оттрахать.       Джисон смеётся. Я вторю ему. Наверное, со стороны мы выглядим как пара придурков, но надеюсь, что никто не пройдёт мимо в ближайшие полчаса, иначе будет висеть наша позорная фотография в каждом подъезде.       — Ну что? — Джисон виляет задом, насколько может, словно заигрывает.       Иногда кажется, будто этот парниша только и умеет, что нелепо флиртовать.       Я стягиваю с Джисона штаны, ледяными руками сжимаю его задницу, отчего по бледной коже ползут мурашки. Оттягиваю, чуть шлёпаю, щипаю. Джисон утыкается лицом в сгиб локтя, что-то бессвязно мычит. Меня забавляет, как кожа краснеет.       — Кончай, а, — наконец возмущается Джисон, а я радуюсь как ребёнок.       И снег, если честно, совсем не мешает.       — Без члена в заднице? — отвечаю я, шарясь по карманам. — Блять.       — Что там? — Джисон поворачивается, насколько может, и косится на меня.       Сейчас отчётливо видны искусанные губы и капли от растаявшего снега на лице.       — Секс отменяется, только если ты не хочешь без презика. — Мой член же другого мнения, но когда я его спрашивал? Ещё чуть порывшись в карманах, я обнаруживаю тюбик. — Зато со смазкой.       — Я настолько возбуждён, что плевать. Только поклянись не дарить букет болезней. А то ещё свалишь в закат, не взяв на себя ответственность. — Джисон нетерпеливо ёрзает, приминая снег под собой, и кладёт голову на руки.       — Ладненько. — И я стягиваю с себя штаны.       Хотелось бы забыть то блаженное возбуждение от осознания, что могут застукать, но водка не настолько сильно ударила в голову, поэтому я всё помню.       И гладкую спину Джисона, и его приглушённые стоны, даже то, как спутывались волосы на затылке. Помнится, как чуть кружился зимний пейзаж в особо чувственные моменты, как звёзды в небе множились, когда тело разлетелось на тысячи осколков от подступающей дрожи из-за отсутствия оргазма. И тихий скулёж Джисона с вырывающимся «Минхо». Хочется забыть и одновременно сохранить каждый момент, как время, когда я был невообразимо счастлив.       — Я, конечно, люблю прелюдии, но не лёжа с голым задом на снегу, — вдруг доносится до слуха, когда я самозабвенно выцеловываю узоры на оголённых плечах, надеясь, что не застужу этого парня, который, к слову, каким-то чудом теперь лежит лицом ко мне.       Помотав головой, словно пробуждаясь, я пальцами тут же скольжу с поясницы вниз. Наскоро выдавив из пожамканного тюбика смазку, согреваю её, насколько могу, и проникаю внутрь Джисона. Вот тут и приходит осознание, как же мои руки замёрзли.       Джисон подо мной шипит, легонько толкается локтями, а меня ведёт ещё больше.       — Мы можем закончить, — предлагаю я, в мыслях молясь о другом.       Нет, я не выдержу отказа, только не сейчас, когда каждая клеточка тела в пьяном угаре требует разрядки.       Джисон вместо ответа насаживается на пальцы сильнее, выгибается в спине, кусает костяшки пальцев. Я воспринимаю это как согласие, ввожу второй палец, удивляясь, какой же парень податливый. Некоторые и с подготовкой даже в половину не такие растянутые. Мой пьяный мозг приходит к выводу, что это лучшее событие в начале года.       — Всё хорошо? — Но можно было не спрашивать, потому что Джисон всё такой же растаявший от моих прикосновений.       А я всё млею, утекаю далеко-далеко, где нет никого, только снег всё кружит вокруг наших разгорячённых тел. Пропускаю тот момент, когда ввожу третий палец и нащупываю наконец-то простату, когда Джисон всеми силами пытается сдержать особо сильный стон.       — Готов?       Резкий кивок Джисона, и я, наконец, приступаю к главному на сегодняшний вечер событию. Даже в свой первый раз я не был так взволнован. То ли дело в алкоголе, то ли в холоде, отморозившем мне мозг, но естество будоражит от одной только мысли почувствовать Джисона изнутри. Я словно никогда не трахался.       Пошёл снег. Огромные пушистые хлопья ложатся на покрасневшую от холода кожу и моментально тают, скатываясь прозрачными каплями. Я растираю несколько на приоткрытом животе, дрожа от предвкушения, а Джисон ёрзает, почувствовав замешательство. Почему-то вспоминается один фильм про гонки, смотря который волоски дыбом встают, прямо как сейчас, и я мысленно вжимаю педаль.       Слышать сдавленные стоны Джисона оказывается выше моих сил. Когда по телу гуляет алкоголь, трудно здраво мыслить, к тому же чувства врубились на максимум, делая каждое прикосновение особенно ярким. Вводя член в Джисона, пришлось с силой стиснуть зубы и сжать в кулак всю терпеливость, чтобы эта сука никуда не сбежала и я не сорвался. Наверное, за всю свою жизнь я не глазел на зимнее ночное небо так долго. Задрав голову, всматриваюсь в маленькие бледнеющие точки, еле видные сквозь городской смог, и молюсь о терпении.       — Можешь… быстрее. — Джисон хмурится и еле шевелит губами, бледными и искусанными. Мне жутко захотелось его поцеловать.       Скользя языком в рот Джисона, я наращиваю темп, аккуратно толкаясь. Мне казалось, что делаю всё правильно, но сдавленный болезненный стон партнёра выводит из настигающей эйфории. По щеке Джисона катится одинокая слеза, а у меня во рту ощущается вкус крови.       — Джисон?       Я замираю. До ужаса хочется взять своё, и пьяный чертёнок на плече вторит тёмным желаниям. Но не могу, это как-то бесчеловечно.       — Всё в порядке, ты просто прокусил мне губу.       Проследив за рукой Джисона, я вижу увеличивающуюся капельку крови. Алый цвет горит на фоне бледно-розовых губ.       — А ещё у меня задница скоро окоченеет, давай чуть быстрее.       Последние слова сопровождаются тихим смешком, и я вновь прикасаюсь к губам Джисона. Соль смешивается с холодом, тёплое тело — с колючими снежинками. Я продолжаю медленно, стараясь запомнить момент. Теперь всё это не кажется безумием под дымкой алкоголя, это волшебство. Удивительное событие, сопровождаемое большим количеством звёзд перед глазами, чем можно сосчитать на небе. Это та самая гонка из того давнего фильма, когда сердце выпрыгивает из груди.       — Минхо, — бормочет Джисон, цепляя мои волосы.       Не знаю, правильно ли я истолковал просьбу, но кладу руку на член Джисона и постепенно ловлю ритм. Сбитый, временами резкий, полный неловких столкновений лбами, но приближающий к тому самому, ради чего я на всё это и согласился.       Уже давно забылось, что нас могут поймать, даже ободранная дворовая ёлка не мелькает перед глазами. Есть только я, мои ощущения и этот странный парень, согласившийся на член в заднице посреди заметённого снегом двора. Ну и холод, конечно, который мало-помалу добирается до моих костей.       Толчки всё хаотичнее, укусы на коже и губах всё сильнее, а скулёж Джисона жалобнее. Он то прижимается ко мне, то уворачивается от поцелуев, но неизменно толкается навстречу. У меня перед глазами плывёт. Белый смешивается с тёмно-синей курткой Джисона, мои руки кажутся слишком далёкими.       — Минхо, Минхо… — сквозь стиснутые зубы стонет Джисон, затем вцепляется в мои предплечья и кончает, зажмуривая глаза уж слишком сильно.       Он загнанно дышит, когда я, наконец, отпускаю себя, не заботясь больше о нём под собой.       Хватает трёх толчков, чтобы подойти к оргазму настолько близко, что я еле успеваю выйти из Джисона. И вот она. Волна истинного удовольствия захлёстывает меня от корней волос до кончиков пальцев, прошивая насквозь и заставляя завалиться на снег.       Хорошо…       Мы лежим, дышим в унисон, а перед глазами шёлковое полотно неба. Я слышу, как Джисон шмыгает носом, как шуршит его куртка и чуть поскрипывает молния. И всё ещё хорошо.       Разморённый оргазмом и алкоголем, я совершенно не хочу двигаться. Просто лежать, всматриваться вдаль и ни о чём не думать. Голова сейчас удивительно пустая, словно там никогда не было ни единой мысли.       — Зачем ты пришёл? Неужто нельзя было подождать до утра? Или подойти в универе?       Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Джисоном. У него, оказывается, глаза светлее моих, словно чуть подтаявший молочный шоколад. Или так кажется в свете одинокого фонаря.       — Ты узнаёшь об этом только после всего, что сделал со мной? — Джисон демонстративно отодвигает шарф, под которым кроется обкусанная шея.       Я и не помню, когда это сделал.       — Извини. Но ты видел, в каком я состоянии, — пожимаю плечами я, не в силах отвести взгляд.       Нет, Джисон совершенно точно очень странный. И довольно симпатичный.       С минуту стояла звенящая тишина. Мы молча смотрели друг на друга, а в моей голове одни пошлости. Стыдно даже как-то, но контролировать мысли после оргазма — худшая из идей.       — Я следил за тобой с самого поступления. — Джисон встаёт, отряхивает куртку на чуть дрожащих ногах, и улыбается. Широко так, совершенно искренне, и мне тоже хочется.       — Сталкер, — бурчу я.       — Может быть. — Джисон кажется беззаботным, лишённым какого бы то ни было стыда, и это подкупает. Его только что трахали в сугробе на улице, но на лице нет ни единого постыдного красного пятнышка.       — Тогда… Может, повторим как-нибудь? — решив, что терять уже нечего, задаю я вопрос.       И пусть сгорят от стыда сейчас все смотрящие: и воробьи на ветках, и мигающая в судорогах гирлянда на ёлке, и эти долбанные невзрачные пятиэтажки.       — Только не в сугробе, — смеётся Джисон и машет рукой. — До встречи, Минхо. Надеюсь не видеть тебя больше пьяным.       — Тогда только так и буду к тебе приходить! — кричу я вслед, сильнее кутаясь в куртку.       А снег идёт, и совершенно непонятно, смеяться мне со своей судьбы или плакать. Одно я знаю точно, скользя до дома по заледенелому тротуару, — теперь мне нужно больше узнать об этом Джисоне.