Визит

Скрежет механизмов, хоровой вой цепей, что стягивают плиты, тянут блоки. Всё место, вся тюрьма приходит в движение, оживает, в предвкушении перетирая своими скрипучими, механическими шестерёнками, как голодный зверь в ожидании крови. В ожидании зрелища. Священного жертвоприношения, неизменного ритуала на протяжении последних двух месяцев. Окрашивая пульсирующие фиолетовые стены ярко-красным, наполняя воздух нескончаемыми стонами и воплями пощады. Глухие, бессмысленные. Здесь не услышат. Здесь не прислушаются. Это заслужено, это наказание — так будут шептать голоса. И настоящие, призрачным эхом оставшиеся в стенах маленькой камеры, и искривлённые, поющие в голове. Внутри сознания, раздвигающие мысли и стирающие границы здравомыслия. Последнего уже давно не осталось. Не должно остаться, после нескончаемых приступов боли, агонии и истощения. Но Дрим держится. Каким-то неведомым образом он собирает себя по частям после каждого исчезновения Квакити. Не столько тело, сколько собственное сознание. Хотя оно такое же хрупкое, как и пальцы, как и зубы, с треском отваливающиеся некрасивыми кусками, оставляя после себя сверлящую боль и ощущение пустоты. Его человеческие куски присоединяются обратно с помощью ядрёных зелий, от которых слезает и пузырится кожа. Нет того зелья, что может вылечить внутренний мир человека. Есть лишь собственная решительность и стойкость. Та же самая, что заставляла Дрима идти на все ухищрения, манипуляции, выстраивание планов. Та же, с помощью которой он обрубал нити собственной привязанности, оставляя после них кровоточащие обрубки. Они всё ещё отзываются, даже после столь долгого времени. Как только лава опускается, Квакити оказывается в камере. Он непозволительно припозднился. Обычно в вопросах пыток и преподавания необходимых уроков он пунктуален и точен, как швейцарские часы. Ровно в час ночи и до шести утра. Первые тридцать минут разминка. Потом два часа проверка остроты колюще-режущих. Далее обязательно не забыть проверить прошлые раны. По понедельникам спицы. По средам раскаленный добела прут. В пятницу обязательно нож для разделки мяса с милым зачитыванием цитат из книги по разделыванию и свежеванию туш. И каждое слово и определение нужно обязательно запомнить, ведь вопросы по теме будут на экзамене в субботу. Нет права на ошибку. У Дрима нет шанса дать правильный ответ. Но в этот раз столь ожидаемый тест был отложен. Квакити не появился вчера. Его не было и позавчера, и днем раньше. Он словно издевался, давая Дриму шанс на передышку, или вовсе заставляя заключенного вариться в собственном страхе. В ожидании неизвестного. Но теперь они снова здесь, напротив друг друга. Дрим прижимается спиной к стене. У него нет сил встать — и не то что бы это нужно. Он не может. Кости правой голени, проломленные молотом и ранее торчащие ярким красным месивом, были совмещены в спешке и полном безразличии. И даже обильно облитые зельем, они срослись неправильно, теперь причиняя боль оставшимися осколками каждый раз при попытке подняться. Дрим только и может, что неловко стоять на одной ноге или и вовсе ползать по полу, подтягивая себя руками. Для правильного восстановления ноги необходимо заново ломать её в том же месте. Дрим с язвительной грустью думает, как отреагирует его мучитель, если он попросит об этом целенаправленно. Сейчас же он загнанным, напуганным зверем неотрывно наблюдает за стоящим перед ним. Квакити не двигается. Он надменно докуривает сигару и бросает на пол, прижимая ботинком, как букашку. В голове Дрима тут же невольно мелькают образы, как эта лакированная блестящая обувь за сто баксов давила с такой же силой его пальцы, кроша и так уже перемолотые фаланги. Квакити выглядит, мягко говоря, непрезентабельно. Обычно он шёл в тюрьму как на представление. Деловую встречу. Прилизанный, в чистой, отглаженной рубашке, с аккуратно подвернутыми рукавами и ровной линией пуговиц. Теперь этого нет. Всё измято, вывернуто, небрежно, с покрывающими белую ткань некрасивыми коричневыми пятнами. Неужто Квакити не сменил свою рабочую форму с прошлого раза? Есть ещё одна странность. Мешок. Он держит его, закинув на левое плечо. Мешок небольшой, но увесисто свисает за спиной. Первое предположение — новое орудие пыток. Что неудивительно, Квакати и раньше давал понять, что старые игры ему начинают надоедать. Но есть что-то ещё. Странное, тревожное чувство в груди Дрима. Предчувствие, интуиция, называйте как знаете. Оно заставляет в панике оглядываться, искать подсказки, тревожно сжимать пальцами ткань собственной тюремной рваной формы. Ведь Квакити бы не стал только из-за этого откладывать свои визиты. Не пренебрёг бы своим видом. Не стал бы столь молчаливо и выжидающе смотреть на него ничего не выражающим, чёрным, пустым как у трупа взглядом. Что-то не так. Что-то очень не так. Не правильно. Опасность рядом. Опасность скрыта за тонкой стенкой и вот-вот прорвётся. Но бежать некуда. У Дрима никогда не было возможности на побег. Единственное предупреждение — эта на секунду промелькнувшая на чужих губах ухмылка. В следующий момент мешок летит вперёд. Квакити просто кидает его и, стоя в расслабленной позе, прячет руки в карманы. Дрим даже не успевает ничего сделать, только инстинктивно ловит. Внутри не звенит железо, нет гула, стука, ощущения тяжёлой каменной наковальни. Не колет, не режет, не взрывается. Но тяжесть есть. Что-то определённо есть в мешке, легко помещающееся между колен Дрима. Даже на мгновение откатившееся. — Это тебе небольшой подарок из внешнего мира, — насвистывает Квакити, наблюдая за чужим смущением и замешательством. Он не торопит и не настаивает. Он ждёт, когда именинник раскроет свой подарок. У Дрима есть шанс отказаться. Оттолкнуть мешок от себя, и, может, даже приловчившись, кинуть его с достаточной силой в стену из лавы. Рискованно, но возможно. Он уже хочет это сделать, но мгновение медлит. В ту секунду, как обхватывает ладонями грубую ткань. И понимает. Она мокрая. Узнаваемо липнет, оставляя неприятную вязкость между пальцев. В горле пересыхает. Красным оказывается не только падающий свет лавы. Дрожащими, не своими руками, находясь будто в трансе, с ощущением нереальности происходящего, Дрим тянется к грубо завязанному шнурку и аккуратно развязывает. Делает это не правильно, с не той стороны. Содержимое выскальзывает наружу, прямо в подставленную ладонь. Оно мягкое, идеально помещающееся в руках, всё с той же вязкой липкостью и жгучим холодом, что вцепляется в кожу тысячей иголок. Извращённо узнаваемо. Столь извращённо, что сознание Дрима на мгновение раскалывается. Отмирает, как отключённое от питания. Он видит, он чувствует, но не осознаёт. Не хочет. Не может. Он даже не замечает в какой момент его щёки покрываются слезами. В какой момент он начинает истошно выть. Верещать, забывая человеческую речь. Это непрекращающееся отчаяние, что не может найти форму и выход и выплёскивается на свет самым доступным способом, прорываясь сквозь голосовые связки. Дрим скулит. Стонет. Сжимается эмбрионом в комок, сосредотачивая всё свое естество, существование в центре. В том самом центре, где он прижимает к себе принесенный ему «подарок» Беспомощно, нежно, горестно обхватывает голову Джорджа. Со всей силы, словно это может что-то ещё изменить. Остановить. Вернуть, вернуть, вернуть обратно. Обратно. Обратного пути нет. Кожа под пальцами холодная, хотя должна быть тёплой. Щёки опавшие и белые, хотя должны быть растянуты в широкой, румяной улыбке. Глаза пусты и бесцельно смотрят в пустоту, хотя должны быть самой яркой вещью на этом сервере. Они были. Самыми драгоценными, разноцветными самоцветами, испускающими свет каждый раз, когда пересекались со взглядом Дрима. Когда они наперебой выкрикивали самые непристойные шутки, теряясь в смехе. Когда они обсуждали планы очередной новой постройки, готовясь заложить ещё один кирпичик в будущее сервера. Когда они прижимались друг к другу, согреваясь теплом своих тел в прохладные ночи, слишком ленясь подбросить хвороста в потухший костёр и борясь за каждый сантиметр свободного спального мешка. Теперь только тишина. Теперь только молчание и чужой мёртвый взгляд. Он кажется осуждающим. Словно Джордж спрашивает — как Дрим мог это допустить? И Дрим не знает. Он продолжает содрогаться как червь на горячем полу камеры, громко и бесцельно воя. Проводя изломанными пальцами и оставшимися обрубками по волосам, словно стараясь успокоить уже неживой кусок плоти. Дрим скручивается и дрожь проходит через его тело. Его вырывает желчью. А Квакити ждёт. Стоит всё на том же месте, прислонившись к стене. Пока Дрим превращается в жалкую пародию человека, раскалывается на его глазах, он непринужденно достаёт из заднего кармана новую сигарету. Прикуривает об лаву и делает глубокую затяжку. Дрим вскидывает голову и протяжно кричит от боли, злости, отчаяния. Он и молится и проклинает бога, который отвернулся от него. Квакити выдувает первую струю дыма, прикрывая глаза. Он никуда не торопится. Просто отсчитывает время, дожидаясь своего момента. Он привык к чужому надрывному голосу, полному боли и страданий. Он вызывал его из чужого тела и голосовых связок с тем же рвением, с каким музыканты извлекают нужное звучание из своих любимых инструментов. Всё ради финальной музыки. Это искусство. Пусть и кровавое, полное слёз, пота и чужих страданий, а вместо смычка он использует лезвия, резцы и молоток, но в конце Квакати также ждёт его финальная песня. Просто, как оказалось, для её завершения понадобилось… несколько лишних нот. Ранее не запланированных, но теперь идеально подходящих. Квакити приоткрывает один глаз, смотря на скрюченную фигуру, всё так же сжимающую полученный подарок. Да. Теперь это может сработать. Должно сработать. Принесенные жертвы должны быть оправданны целью. Каждая часть тела и сознания Дрима погружена в холодное онемение. Шок омывает волнами, оставляя после себя звенящую пустоту и звон, что громче бесконтрольных мыслей. Он вновь всхлипывает, не борясь за новый вдох, не пытаясь сглотнуть или сморгнуть слёзы. Лежит, упираясь лбом в пол и не ощущая ничего, кроме тяжести в собственных руках. Его волосы. Его кожа. Все что осталось. Приближающиеся шаги — как стрекот гремучей змеи. Квакити оказывается рядом за несколько секунд. Присаживается на корточки, продолжая держать сигарету в губах, с любопытством наклоняет голову, изучая. Пристально. Как свой новый эксперимент. Только одно напоминание о его присутствии рядом заставляет кровь Дрима бурлить ядовитой яростью. Столь сильно, что она заставляет его разум проясниться, а тело двигаться. Повернуть голову, встретившись глазами с монстром, оказавшимся с ним в одной камере. Квакити смиренно принимает чужой взгляд, желающий ему самой мучительной смерти. Вынимает сигарету изо рта и откидывает её вдаль, к лаве, где она с хлопком сгорает. — Это твой последний шанс, Дрим, — скучающе протягивает Квакити. — Используй книгу возрождения. Я ведь знаю — тебе нужна часть тела, чтобы провести ритуал, так что не пытайся меня обмануть. Здесь, со мной, ты проводишь воскрешение. А иначе я просто заберу голову и сожгу ее. Глаза Квакити остро сверкают, а в голосе проскальзывает явная угроза. Она острее, опаснее всякого лезвия, коим раньше он пытался запугивать пленника. Внутренности Дрима сжимаются и он не замечает, как старается спрятать Джорджа от чужого взгляда под своим телом. Свою последнюю ценность. Квакити на это только ухмыляется, но как-то отстранённо, грустно даже. Рукава его рубашки подвёрнуты до локтей и на коже ещё видны кровавые, плохо смытые разводы и длинные линии порезов. Свежие. Даже не затянувшиеся. Он смотрит на Дрима, но избегает взглядом укрываемую голову. Его голос точно не вздрагивает, когда он произносит чужое имя. — И Джордж навсегда останется мёртв. Из-за тебя, твой трусости, никчёмности и эгоизма. Не мигая, Дрим смотрит на чужую шею, воображая, сможет ли он с такого расстояния успеть вцепиться в неё зубами, разорвав жизненно важные сосуды. Пальцы рук, переломанные, обожжённые и отрезанные, для этого всё равно уже бесполезны. Квакити непринужденно пожимает плечами, прекрасно чувствуя чужой настрой, но не пытается отстраниться. Это невидимое перетягивание каната, но Дрим уже проиграл. Это только позёрское трепыхание, бессмысленная борьба. Когда-то он решил, что успешно перерезал все свои связи, привязанности, сделав себя неподвластным чужому влиянию. Манипуляциям. Ведь куклой нельзя управлять, если у нее нет нитей, за которые можно дёргать. Как же он ошибался. Беспристрастно врал всем. И сам же поверил в собственную ложь. — Остальное, — напрягая связки, хрипит Дрим, едва справляясь с тяжелым языком. Он учиться заново дышать, откашливая вязкую горечь. — Мне нужно остальное тело. Здесь. Сегодня. На лице Квакити расплывается широкий, предвкушающий оскал, но глаза серьезно сужаются. — Сделаю.