о недостатке лекарств в аптечке

У Ханамии утро не задаётся. И это ещё очень мягкая формулировка того, как он себя чувствует. Потому что буквально встав с кровати, он тут же падает обратно. Голова кружится так, что сфокусироваться на каком-то определённом предмете буквально не выходит. — Блять, — выдыхает Макото, облизывая пересохшие и пошедшие мелкими трещинками губы. Наощупь он находит телефон и, найдя нужный контакт, отправляет короткое и ёмкое «сегодня не приду». От кровати он отрывает себя буквально силой. Матери дома нет — уехала на две недели в командировку в Осаку. До кухни, где находится аптечка, Ханамии приходится идти буквально по стеночке. Головокружение не отпускает. К общему букету прибавляется явная температура, полная заложенность носа и подрагивающие пальцы — Макото не болел уже сто лет и успел позабыть это мерзотное чувство, когда даже пару метров кажутся непреодолимым расстоянием. Сжав зубы, он вытягивает из шкафчика аптечку, уставившись на немногочисленные лекарства. Максимум, что ему удаётся-таки найти — это полупустая пачка обезболивающего с единственной оставшейся там таблеткой и капли от заложенности носа. Это явно вдвойне не его день. Ханамия выпивает несчастную таблетку, слабо рассчитывая на то, что она ему сильно поможет. Вывод напрашивается один — придётся идти в аптеку в соседнем квартале. Иначе он точно сдохнет. А это в планы Макото входит в самую последнюю очередь. Или вообще не входит, если быть честным. Ханамия ненавидит болеть. На это есть вполне объективные причины: при температуре и головокружении мысли путаются и ничего стоящего в голове нет; собственная слабость и бессилие пугает, а просить помощи — это выше всяких сил для Макото. Поэтому он пыхтя кутается в шарф, мимолётом прикладывая руку ко лбу — по-прежнему горячий, но головокружение и боль в висках вроде отпускают. До аптеки Ханамия должен дойти. И, желательно, обратно тоже.        Сначала ледяной воздух, ударивший в разгорячённое жаром лицо, ощущается даже приятно. Появляется даже порыв снять шапку, откинуть капюшон и нормально провериться, но Макото достаточно адекватен для того, чтобы понимать, насколько это херовая идея. Быстрым шагом идти не получается — Ханамия раздражённо выдыхает, но темп медленной улитки всё равно приходится выбрать. На большее он не способен и это натурально злит. Так ему до аптеки вместо десяти минут придётся все двадцать идти. А минуты явно идут на счёт. Потому что уже на половине пути Макото внезапно понимает, что обезболивающая таблетка постепенно перестаёт действовать. И головокружение возвращается. По ощущениям, в утроенном объёме. Но Ханамия сцепляет зубы, натягивая шарф повыше. Ему остаётся каких-то пара десятком метров. Всего-то пройти через один сквер… Этот чёртов сквер его и подводит. Ему вновь вступает в голову. Да так, что Ханамия аж покачивается. Сугробы плывут перед глазами, смешиваясь в единый белоснежно-белый горизонт. Это и становится последним, что Макото запоминает, прежде чем резко рухнуть. Блять. Трижды блять.        Через мутную пелену (как будто ваты в уши напихали) он чувствует, как его удерживают на весу, не давая позорно повалиться в сугроб. Потом перехватывают под колени и взваливают на плечо — Ханамия даже пикнуть не может, безвольным мешком перекинутый через жёсткое и твёрдое плечо. Окончательно в себя он приходит на какой-то скамейке. Голова по-прежнему кружится, но Макото всё равно хватает целеустремлённости, чтобы дико осмотреться по сторонам. — О, ты уже пришёл в себя. — Ты?! Перед ним на корточках сидит Киёши Теппей собственной персоной. Увы, но Ханамия лишь на 50 процентов уверен, что это его галлюцинация из-за высокой температуры. Потому что галлюцинации тебя через плечо не перекидывают и на скамейку не сгружают. — Ну я, — Теппей неловко улыбается и чешет затылок, — тебе в аптеке что купить? Несколько мгновений Ханамия просто открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба. Киеши немного озабоченно склоняет голову к плечу, внимательно рассматривая лицо до сих пор не отошедшего от шока Макото. — Эй, ты чего? Всё в порядке? — Какого х… Ханемия честно хочет спросить «какого хуя ты творишь?», но внезапно заходится таким приступом кашля, что даже лёгкие начинают болеть. Теппей смотрит на него сочувствующе, а Ханамии хочется ему за это врезать — себя пожалей, идиот. — Не надо мне твоей помощи, — голос у него хрипит, но привычную злобную ухмылку выдавить всё равно получается, — себе в аптеке чего-нибудь от колена прикупи. Сильнодействующего. — Ну не я же на улице в обморок падаю. Со мной всё вполне нормально, — Теппей улыбается, а у Макото аж глаз дёргается от подобного, — а вот тебе явно нужна помощь. Так что купить-то? Он ещё над ним и насмехается! Ханамия сжимает челюсть для нового укола, но его вновь вновь прерывает приступ кашля. Да такой, что он даже сгибается, утыкаясь лбом в колени. В голове появляется мысль — а может плюнуть и просто попользоваться добродушием Теппея? Раз уж представилась такая возможность. Именно попользоваться, а не принять предложение о помощи. Макото предпочитает именно эту формулировку. Так гораздо проще договориться с собственным самолюбием и гордостью. — Обезбол, жаропонижающее и от горла таблетки. И побольше, — Ханемия с тяжёлым вздохом откидывается на спинку скамейки, пряча улыбку в шарф. Киёши кивает и поднимается, возвышаясь над ним. — Скоро буду. Иди, иди. Побудь полезным. От злорадства Ханемию отрывает новый приступ кашля. Да что ж это блять такое.        Теппей возвращается буквально через десять минут, неся в руке увесистый пакет из аптеки. В другой у него картонная подставка с двумя дымящимися стаканчиками. Киёши садится рядом с Ханамией, передавая ему стакан. Тот едва не обжигается, попробовав глотнуть. — Горячо ещё. Подожди немного. — И без тебя понял, — огрызается Макото. Теппей явно игнорирует его тон, доставая из пакета какой-то флакончик. — Это от кашля и боли. Неплохое средство, — он всовывает его в руки Ханемии и пристально смотрит за тем, как тот, морщась, пшикает его в горло, — кофе вроде остыл — можешь пить. — Чего это ты такой добренький, а, Теппей? — Макото растягивает губы в улыбке — горячий кофе приятно обжигает горло. Головная боль понемногу отпускает. — Я всегда такой, Ханамия. Особенно к тем, кто нуждается в помощи. — Ни в чём я не нуждаюсь, — стоит Макото только слегка повысить голос, виски предостерегающе отдаются уже знакомой болью. Да такой, что он невольно прикладывает руку к голове, — блять. — Конечно, — Киёши примиряюще поднимает ладони, — тебя до дома проводить? — Пошёл ты, — Ханемия резко поднимается. Но жалеет о своём необдуманном действии почти сразу же — головокружение и сила земного притяжения неумолимо заставляют его плюхнуться назад. Макото аж зубами скрежесчет от такого. — Такими темпами ты далеко не уйдёшь, — замечает Теппей, грея свои огромные ладони о бумажный стаканчик, — так проводить всё-таки? Блять, блять, блять. У Ханемии, кажется, идёт трещинами привычная картина мира. Потому что у Киёши действительно тёплая улыбка. И взгляд. И ладони наверняка тоже. Блять! Вот это уже точно ни в какие ворота. — Проводи, — вяло цедит Ханемия. Но потом вспоминает, кто он всё-таки такой, — если, конечно, твоё колено достаточно хорошо себя чувствует на таком морозе. — Ты за меня не переживай, — Теппей поднимается, а Макото очень хочется сказать, что это последнее, о чём он думал, — я в норме. Встать можешь? — Киёши протягивает ему ладонь. Ханамия сначала прожигает её взглядом, потом хватается с таким лицом, будто коснулся чего-то самого противного и мерзкого на лице. Действительно тёплая. — Сложно быть Плохишом, когда болеешь, верно? — Ханемия предпочитает просто проигнорировать эту фразу, пока они с Теппеем плетутся до дома самого Макото. Блять, действительно сложно.